Архивы: Художественная литература

Вокруг расстилалось бескрайнее космическое пространство, куда человечество ещё не успело залезть. Всё сделанное людьми осталось далеко позади, лишь корабль, который только условно можно назвать плодом человеческих рук, спокойно бороздил просторы пустого пространства. Внутри него лежал человек и сражался сам с собой.

Сложно сказать, как тянулось время внутри корабля, слишком мало точек опоры, точек отсчёта. Казалось, что всё неизменно. Большую часть времени Странник лежал на кушетки в рубке, уйдя головой в виртуальный мир войны с самим собой. Что делать Страннику вне электронного мозга искина? Чем заниматься в одиночестве на корабле, который летит в полнейшей пустоте? Да и вообще, что может быть быть лучше чистого разума. Потому он вылезал из этого сладкого плена лишь для удовлетворения физиологических потребностей, но, даже удовлетворяя их мыслями, оставался в мире реализованных психических движений.

Что может быть лучше чистой победы над самим собой? Только две победы.  Сражения, происходящие вне вербального поля, крайне сложно описать обыденным языком, годящимся для рассказов о героических поступках рыцарей на турнирах. Нам легко описать словами, а потом представить, тяжесть копья, удар тупого наконечника о прочные стальные латы, хруст ломающегося древка, боль вывихнутого плеча. Как же описать победу силы воли и сосредоточенности над практически такой же силой воли? Где найти слова описывающие ловкость мысли, её гибкость, позволяющие обмануть самого себя, но вчерашнего, обмануть, так как это практически единственный способ выиграть при равенстве сил и возможностей. Только выдумывание новых стратегий, которых ты не знал вчера, позволяет защититься от вчерашних же хитроумных атак и пробить, как вчера казалось, абсолютную защиту разума.

Как подобрать аналогию, чтобы описать словами едва заметное движение ума, которое маскируется грубыми мыслями. Или размышления на поверхностном уровне, под которыми скрываются истинные мысли, но и они не самые глубинные — ещё глубже не слова и образы, но тени, которые решают, что будет в следующий миг, решают независимо от всех мысленных наслоений, что заставляют работать зеркальные нейроны противника не в том направлении.

Молчаливые битвы без слов и жестов. Жесточайшие битвы без движения.

— Диана, нам нужны контроли.

Странник сделал недельный — старая привычка дробить время на бессмысленные недели, дни и часы— перерыв в боях, чтобы отдохнуть, вкусно поесть и, вкушая свежие фрукты — за миллиарды километров от Земли! — посмотреть любимые фильмы, послушать любимую музыку. Они приносят не только удовольствие, но и вдохновляют, подкидывают идеи в самых неожиданных местах.

— Мне нужны контроли для моих битв, иначе можно углубиться в такую чушь и глушь, что потом мозг будет уже не поправить.

Если каждый день сражаться со вчерашним собой, то в какой-то момент мозг найдёт уловку, хитрость, обязательно не требующую больших усилий, больших затрат энергии, что сможет успешно ежедневно побеждать, но не будет развиваться, начнёт, в целом, деградировать. А зачем развиваться, если каждый день ты успешно побеждаешь и не нужно менять правила игры. Очень опасная ситуация, тупик, в который попадают многие виды, выбравшие путь узкой специализации. Странник не хотел этого допускать.

Нельзя давать мозгу лениться, необходимо закрывать любые пути отступления, ведущие к лени. Лень — естественное состояние души и тела, эволюционно выстраданная защита от перегрузок, конкурентно выгодная стратегия, проверенная миллионами лет. Сложно перебороть лень, чтобы бороться с путями развития лени. Пчелы против мёда. Ещё одна битва с собой, никогда не со вчерашним, но всегда с завтрашним.

В битвах, построенных по моделям игр, сделать контроли оказалось просто: Диана запоминала образ мозга каждый сотый бой и выставляла его в конкуренты на внеплановой игре-битве через сто боёв после момента запоминания. Каждый тысячный — через тысячу битв. Иногда случайным образом подставляла различные старые состояния ума Странника, чтобы проверить, не потерял ли он какие-то старые умения, развивая новые. Если реальный человек проигрывал контрольным, то происходил откат последних игр, делалась попытка повести развитие мозга иным путём.

Ментальные игры выжимали Странника досуха, он выкладывался полностью, ему даже сны снились о том, что он ведёт бой с самим собой или с Дианой. Или с неизвестным — что самое страшное, так как непонятно чего ждать. Во снах ему не удавалось расслабиться, а вот наяву, вне битв он расслаблялся, но в меру, чтобы не дать мозгу потерять форму. Никакого алкоголя, тяжёлой и жирной пищи, правильное питание и физические нагрузки — непросто содержать мозг на пике его нормы.

Вместе с тем, иногда, особенно в момент окончания особо неприятного сна, проскальзывал безответный вопрос: зачем? Иногда стало переходить в регулярно и в часто. Вопрос перестал выходить из головы, отвлекать от сражений. Зачем это всё?

Проведено огромное множество игр, разработаны стратегии и тактики, проверены все закоулки мозга на работоспособность. Все возможные уголки мозга — мозга созданного природой, отбором, как социальный орган, предназначенный для общения с себе подобными. Ментальное противостояние с человеком — это самый острый вид борьбы, внутривидовая конкуренция, но эволюция создала ум человека не только, и даже не столько, для борьбы, сколько для взаимопомощи, так как человек никогда не мог выжить в одиночку. Да и можно ли назвать существо человеком, если он вне общества. Странник раньше никогда не задумывался над этими вопросами, его интересовали люди исключительно как объекты научного исследования, но вот он провёл вдали от них длительное время и понял, что это не совсем то, что ему нужно.

Возможно, тут свою роль сыграла тренировка мозга, может быть где в глубине, в подкорке, обработались данные тех социологических и психологических экспериментов, которые он проводил с Дианой. Может быть, невозможно проверить, сам искин как-то влиял на мозг во время длительных непосредственных контактов. Как бы то ни было, Странник решил заняться саморефлексией, отвлечься от бесконечных боёв, ведущих в никуда и подумать над тем, а что ему нужно, хочется от жизни, что он ещё собирается делать. Времени впереди у него хоть залейся, но бессмысленность жизни начала проявляться и тяготить — а выхода он не видел. Не видел, что же можно делать такое, что не было бы бессмысленным. Мечты закончились, всё реализовал, всё создал, нет идеалов, к которым можно было бы стремиться.  Ему вспомнились строки из далёкого времени, когда он ещё был в институте:

Я видел, как те, кто ушел из игры,

Стали взрослыми за несколько дней.

Когда больше нет подростковой мечты,

Что ты будешь делать с жизнью своей?

 

— Диана, у меня есть в запасниках эта песня? — И напел те несколько строк, что смог вспомнить.

— Конечно, группа «Тараканы», называется «Тишина — это смерть». Поставить?

— Давай, поставь на повторе, чтобы крутилась, хочу вслушаться, впитать эту песню, а то не отвяжется.

Что ты будешь делать с жизнью своей? Вопрос не выходил из головы, Странник забросил ментальные бои, вернулся к гуманитарным наукам, экспериментам, которые в виртуальной реальности проводила Диана. Ушёл с головой, в который раз, в виртуальный мир, в Матрицу, где изучал людей, их природу и психику. Лишь изредка он отвлекался на игру и выигрывал пару раундов. В один из таких моментов у него в мозгу вспыхнула строчка из песни «Кого и чем ты сможешь согреть?» и он вывалился из боя с проигрышем.

Вот оно! Когда больше нет подростковой мечты, кого и чем ты сможешь согреть? Странник неожиданно, как молнией ударило, решил плохо сформулированную задачу: я — человек, я — социальное животное и моё место в социуме, среди людей; или даже так: я хочу быть человеком, что-то во мне требует им быть. Раньше Странник никогда не ощущал никакой общности с людьми, они даже не казались ему похожими на него самого — есть люди, а есть он со своей Дианой. Не сказать, что сейчас она появилась, нет, но в нём проснулось чувство себя как человека, как существа принадлежащего к виду Homo sapiens — к чему-то, что в нём заложено изначально и что уже не изменить. Можно тренировать ум, обновлять тело, но что-то начальное, что заложилось в детстве и юношестве, останется там навсегда. Человек — это звучит гордо. Жалко, реальность расходится со словами. Но, может быть, это можно изменить?

Можно ли изменить человека? Можно, но лишь в определённых, зачастую крайне узких, пределах. Нельзя взять и изменить человека на желаемое, чтобы общество стало идеальным. Но можно ли изменить человечество? Это совсем не то же самое, что изменить человека. Каплю воды нельзя изменить, разве что испарить, лишить её качества воды, капельности, но можно изменить русло реки, в которой течёт эта капля, сохранив саму реку. Каждая капля сама по себе не изменится, но река будет впадать в другое море, другой океан. Идея с поворотом рек забыта, но, возможно, так получится сделать с человечеством. Для этого нужно много времени, сил, денег, влияния — всё это есть у Странника. Или он это может получить при необходимости. Почему бы не попробовать?

Чувство долга или ответственности — что-то подобное щемило в груди. Долг перед человечеством, хотя он ничего не брал у него и не нёс перед ним никакой ответственности. Странник долго думал, что же его связывает с человечеством, почему он вдруг изменил своё отношение к людям, которых раньше скорее не любил, во всяком случае, вблизи. Может быть, достаточно далеко от них улетел и, вернувшись, это чувство пропадёт? Нет, что-то изменилось в нём самом, что-то проснулось. Спящий должен проснуться. Он ощутил себя человеком, но не смог отследить, что же именно в нём изменилось. Раньше бы сказали зов предков, кровь рода или что-то типа этого. Новый вид рефлексии, самоидентификация, нахождение себя в мире — новые слова о том же самом.

Идея появилась, но ещё не сформировалось понимание того, что делать с этой идеей. Предвкушение мечты, силуэт идеала. Странник вышагивал по кабине и стучал кулаками в стену — понимание не складывалось, не хватало какого-то кусочка пазла. Кажется вот, мысль уже тут в голове, но она постоянно ускользает, уворачивается от внимания. Уже хочется творить и создавать, действовать сломя голову, но ещё не понятно, что именно нужно делать. Момент перед стартом, растянувшийся на мучительно долгие минуты и часы.

— Нужно отвлечься, Диана, давай ещё пару боёв прогоним.

— После большого перерыва советую сделать хотя бы один контрольную игру, чтобы проверить уровень.

— Хорошо, один контрольный, а затем один обычный, исходя из результатов первого.

Привычная нематериальная виртуальность, где нет тела, нет иллюзии чётких границ, нет почти ничего привычного, только ментальная мощь своего разума. Своего и чужого. Борьба противоположностей, как сказали бы когда-то. Единство и борьба противоположностей. Единство и борьба… Точно! Странник не провёл и первого сражения умов, ему хватило погружения в ирреальный мир, чтобы найти в нём потерявшийся пазл, дополнить картину и получить полноценную мечту, идеал, к которому снова можно стремиться.

— Диана, разворачивайся, мы возвращаемся на Землю!

 

Обсуждения тут.

Стала пропадать индивидуальность. Слишком тесным стал контакт людей, тех, у кого родители были людьми. Жизнь, ещё с поздних стадий эмбрионального развития, с постоянной прямой ментальной связью с сотнями людей, привела к тому, что пропала необходимость в личных мыслях, решения начали приниматься сообща, советом, который, по мере увеличения численности тех, кто не застал иного, всегда оставался единогласным и постепенно слился в один голос, в одну мысль.

Говорить «пропала необходимость в личных мыслях» не совсем верно. Так думать — это следовать стереотипам, характерным для европейского эгоцентризма, для мышления, где человек, уникальная личность, ставится во главу угла, где интересы индивида всегда важнее интересов социума. Не пропала необходимость, пропала потребность, пропало понимание, что это такое и зачем оно нужно. Дети с самого начала жили в ментальном море и не имели возможности закрыться в своей комнате и заниматься чем-то своим, чем-то запретным. Высший уровень внешнего общественного контроля, но без внутреннего противоречия с этим, так как не осталось ничего внутреннего — миры слились, достигли баланса. Всё это думал Странник, запершийся в Диане, чтобы быть подальше от гула мыслей Колдуша. Достигли баланса — но есть ли этот баланс, возможен ли он. Не катится ли город в глубокую яму? Безвозвратно катится — иногда мелькала такая мысль, но Страннику никак не удавалось это обосновать, даже для самого себя. Может быть это не баланс, а доминирование одного над другим?

Практически пропала возможность поговорить, пообщаться с конкретным человеком, теперь всегда за ним стоял общий разум — в глазах блестели глаза всех остальных жителей Колдуша. Смотря в эти чужие человеку глаза, ты видел всю бескрайность гибридного сознания, которое смотрит на этот мир сотнями пар глаз, которое может видеть тебя одновременно с разных сторон. Вся жизнь стала подчинена единой мысли, единому разуму. Хоть это и были отдельные тела, они стали частями одного организма или надорганизма. Это уже не улей, где могут быть столкновения интересов целого и отдельной пчелы, где нужна полиция нравов, а скорее организм, клетки которого разделены пространственно — лишь чуть сильнее, чем клетки в теле человека. И этот организм мог легко, не задумываясь, без сопротивления, пожертвовать частью клеток ради общего блага, причём они сами не возражали бы, так как они не имеют своего личного мнения, они лишь винтики единого огромного механизма, который должен работать, чтобы не случилось.

Такая система организации сознания позволила сохранять значительно больше информации, хотя бы благодаря тому, что каждому не нужно помнить одни и те же базовые знания, теперь распределённые на всех. Каждый мозг стал кирпичиком общего здания знаний, огромное количество информации, поступавшее от всех глаз, ушей всех ниуэанцев, обрабатывалось и хранилось почти полностью и практически вечно. Можно было спросить о том, когда и что каждый из них делал в любой день, и получить точный, исчерпывающий ответ. Можно узнать, как выглядел тот или иной поселенец, увидеть его трёхмерное изображение за счёт того, что его одновременно видели с разных сторон.

Более утилитарная информация, конечно, тоже сохранялась. Всё сохранялось, как раньше говорили про интернет: нельзя удалить из интернета, где-нибудь да сохранится каждый пост, каждая картинка.

Экономилось время, так как не нужно обучать детей — они ещё до рождения получают доступ ко всем знаниям и рождаются мудрыми как Алия. И это сильно смущало Странника — он помнил, как она кончила. Да и брат у неё закончил не слишком хорошо. У детей должно быть детство, чтобы не говорили — рождаться взрослыми противоестественно.

Прошла ещё сотня лет и не осталось ни одного человека, ни одного ниуэанца, кроме Странника, который бы помнил существование отдельных сознаний. Знание о такой возможности сохранилось, но оно было теоретическим, блёклым на фоне нового опыта, можно сказать, книжное, не лично пережитое коллективным разумом. Теперь для всех мир был такой, совместный, другого никто не знал и не хотел узнавать. Были они, Колдуш, ниуэанцы и был весь остальной мир, чужой и даже в чём-то непонятный, так как не мыслящий вместе с ними. Ненужный мир, не интересный. Странник чувствовал как это противопоставление всё усиливалось по мере того как росла ментальная связь поселенцев. Нет интереса ко всему остальному, закуклился Колдуш.

Немыслящий чужой мир. Можно ли это исправить? Вот деревья, в тени которых мы лежим. Вот камни и песок под спиной. Могут ли они мыслить, есть ли у них сознание, можно ли сделать их своими — вот какие вопросы стали занимать сознание Колдуша. Единое сознание, куда у Странника был лишь входной билет, но не полноценное членство, он опять отставал, опять не мог уловить всех тонкостей. Он понимал это, чётко прослеживал, где проходит граница, чётко определял, что же он не знает.

Можно предсказать, что будет, думал он, в очередной раз уединившись в Диане, в её виртуальном мире, где ему лучше удавалось выстраивать логические цепочки. В мире нет ничего нового, практически нет ничего, что люди бы не предсказали, не предвидели. Да, такую ерунду как смартфон никто точно не предсказал, но это не то, что стоит предсказывать, это не суть. Мысль человека — вот, что нужно предсказывать, вот, что имеет значение. Азимов когда-то писал про это направление эволюции человека, про это вынужденное, обусловленное, даже нежелательное — для конкретных людей, для личностей, — но обязательное для выживания всего человечества. То самое столкновение интересов индивида и социума, которое толкает эволюцию в странном направлении, то, с которым Странник уже сталкивался, немного с другой стороны. Если побеждает интерес личности, то всё гибнет. Если побеждает социум, то гибнет личность, но общество выживает. Какой ценой? Той самой — личностей не остаётся, следовательно, меняется и само общество.

Сознание огромной силы, ум всего Колдуша смог найти выход их дихотомии свой-чужой, смог покорить пространство и материю. И камень стал умом, скала стала Колдушем, океан стал сознанием. Колдуш — теперь это наиболее точное название нового организма. Колдуш нашёл ещё более тонкие способы мыслить, обнаружил, что способность к такому мышлению есть у всего, у каждой песчинки.

Остров Ниуэ стал превращаться в Гею, на которой каждый камень, каждый атом является частью единого сознания размером с планету. Да, у камня очень маленькая память, мало информации на единицу объёма, но зато как много этого камня! Стены, пол, крыша подземной части Колдуша стали частью Колдуша, частью сознания, частью организма. На весь остров растеклось сознание Колдуша, захватывая камень за камнем, куст за кустом. Каждое дерево, каждое насекомое на нём, вся вода в искусственной реке и вся рыба в воде, каждый паразит в рыбе стали часть Колдуша, частью того, что когда-то было Экспериментом. Всё слилось в экстазе общего сознания, которое уже нельзя назвать человеческим, оно стало универсальным, единым на всю материю. В этом сознании окончательно терялись личности, терялись индивидуальности всего живого, что в него попадало.

Победа интересов социума обернулось проигрышем социума. Человеческое общество погибло, уступив место новому, что можно назвать более прогрессивным, более устойчивым, более приспособленным. Странник, благодаря своему почтенному возрасту и тоненькой связи с внешним разумом Дианы, ещё сохранял остатки индивидуальности, личных воспоминаний, свои особенности мышления, хотя удерживаться на самом краю становилось всё сложнее. Потому он мог отрефлексировать это изменение, потерю человечности. Соблазнительную потерю человечности, так как новый разум, глобальное сознание давало то, о чём человек даже не мог мечтать. Преобразование победы в поражение — вот чего не мог ожидать Странник. Феноменальная победа тела и духа человека превратилась в глобальное отсутствие того и другого, в их отрицание, противоположность. Фантастический проигрыш — проигрыш, о котором не жалеешь, так как нельзя представить себе чего-то лучшего.

Поражение человеческого социума, но победа разума, сам себя парировал Странник. Человечество проиграло, но разум остался, сознание стало устойчивее, у него выше шансы на выживание, оно глобальнее и сильнее. Нет внутренней конкуренции, которая снижает обороноспособность — всё как предсказывал Азимов. Правда нет и эволюции, нет отбора. Сознание одно, оно не меняется, не рождается и не умирает. Человечество росло и приспосабливалось, становилось лучше, а тут всё это потеряно. Преимущество ли это для выживания разума во враждебном мире? Уже не человеческого, но хоть какого-то разума в бескрайней мёртвой Вселенной. И надо ли кому-то выживание этого разума?

Разрастание Колдуша приводило в сознание новых членов, которые давали очень многое — не только свою память, свою поразительную мало похожую на человеческую память, но и понимание, понимание и восприятие вещей, которые для человека всегда оставались загадкой, или о которых он просто никогда не задумывался, которых он не мог узнать напрямую. Теперь сознание Колдуша воспринимало и в ультрафиолете глазами насекомых, и в темноте глазами кошки, чувствовало колебания почвы корнями растений, ощущало вкусы (как это вообще назвать?) рецепторами бактерий. Мир наполнился красками, вкусами, звуками, которых раньше не было. Восприятие дополнилось такими видами рецепторов, которых человеческая наука ещё не успела описать и понять. Бесконечный простор для исследований.

Странник наслаждался этими новыми видами ощущений и знаний, они поглощали его, как всегда увлекаясь, уходя с головой во всё новое и познавательное, он забывал обо всём остальном, о всём прежнем — старом и скучном. Он полностью погрузился в эти новые сферы бытия, растворился в сознании Колдуша, как все поселенцы до него, как все существа на Ниуэ, как вся материя слилась в одно. Ради интереса он проверял, что может выйти из этого единения, что всё ещё может уединиться умом, но всё реже это делал, забывал — терял необходимость, терял понимание, зачем это хоть кому-то нужно.

Никто не сможет сказать через какой промежуток времени, так как представление о времени у Колдуша изменилось, размылось, перестало представлять интерес, так как нет рождения и смерти, сознание Колдуша-Геи попало практически в неизменную вечность — никто не сможет сказать когда следом за ментальной индивидуальностью стала пропадать индивидуальность физическая, индивидуальность формы.

Группа людей, некогда человеческих тел, забралась в дальний угол Колдуша, в какую-то тёмную каморку, где им никто не мешал. Хотя кто им мог мешать-то, если общее сознание, общие решения, нет отдельных существ. Наличие отдельных твёрдых тел вводит в заблуждение, что они могут действовать самостоятельно. Так вот, с десяток тел забрались в каморку и, раздевшись, улеглись друг на друга на голом полу. Было решено попробовать кое-что новое — пора уже перестать тратить силы, физические и психические, на движение, перемещение. Зачем, если всё необходимое для мышления, для поддержания сознания можно получать и так. А ничего кроме ума не важно. Зачем ходить, смотреть, изучать, если всё вокруг и есть ты, если всё и так известно. И, в конце-то концов, зачем иметь разные куски плотной материи, разделённые неплотным воздухом, если это всё один и тот же организм. Долой раздробленность! Тела стали менять, расплываться, сливаться, образовали единую высокоорганизованную биомассу.

Можно сказать, что Колдуш начал дедифференцировку своего тела. Зачем иметь много рук, ног и голов, если можно сделать одну большую голову, которую не нужно никуда носить, которая не мешается и не болит. Тела людей сливались в одну бесформенную массу, которая получала всё необходимое от других компонентов этого сложносочинённого организма, — всё как в привычном организме, где различные органы кормят мозг простой и питательной пищей. На Ниуэ, как и в организме, не осталось ничего инородного, даже воздух стал частью системы, частью разума. Мёртвая материя стала не только живой, но и мыслящей, а, значит, и подчинённой целям разума.

Процесс материального слияния отставал от ментального, но оказался таким же неостановимым, неотбратимым. Всё новые тела вливались в бассейн биомассы, жидкий мозг рос, а вместе с его ростом росли и его возможности. Вся физиология, если её ещё можно так называть, изменилась, пропала необходимость в органах пищеварения, дыхания, размножения, даже скелет оказался не нужен. Однородная мыслящая масса, размер которой неумолимо растёт. Какие-то части добывают откуда-то энергию — Странник не уверен в источниках, возможно атомные реакции или даже холодный синтез, но и фото- и хемосинтезом можно не брезговать. Совершенно нечеловеческие возможности нечеловеческого тела — всё нечеловеческое, хотя Страннику никак не оторваться от этих аналогий и сравнений.

Не только человеческие тела сливались в сознательном экстазе, но и животные стали приходить. Своеобразная эктоплазма стала разливаться по коридорам Колдуша, поглощая всех на своём пути. Странник, всё ещё умевший частично отделяться от единого сознания, наблюдал за этим процессом со стороны со смешанным чувством. Победа разума над материей, идеализм в реальности. Сознание может контролировать не только само себя, но и своё тело, материя стала напрямую подвластна силе воли, больше не нужны нервные импульсы, больше нет рефлекторных движений, ненужной боли и разрушения тканей. Всё подконтрольно, настолько управляемо, что мало кто даже мог себе позволить мечтать о таком.

Сектора Колдуша сдавались один за другим и полностью затоплялись биомассой. Странник не смог удержаться на краю и тоже слился, потерял тело, физическую оболочку. Он знал, что эта оболочка не постоянна, что она не та же, что была даже год назад, не говоря уже о сотне лет назад, но всё равно его сознание продолжало цепляться за тело, за привычку иметь хоть какие-то границы, за последние остатки индивидуальности. После очередного перехода, ещё одного слияния сознание Странника уже не смогло заняться изучением новых возможностей, новых ментальных связей, влиянием сознания на материю — для этого нужно иметь собственное желание, собственную силу воли, собственное внимание, а этого ничего не было. Колдуш оказался сильнее, он поглотил Странник и физически и ментально.

Единое сознание огромного существа, существа, которое никуда не спешит, которому ничего не нужно от окружающего мира. Нет ничего, что оно не могло бы получить само. Взаимоотношения со временем таковы, что невозможно сказать быстро ли думает это сознание или оно медлительно, вялотекуще. Нет точек отсчёта, нет ничего внешнего, с чем можно было бы сравнить. Что может быть проще времени? — самый подходящий вопрос для этой разумной биомассы.

Экспериментальная эктоплазма, материальный разум, закончив с живыми материями, начал впитывать что осталось: стены Колдуша стали таить, разрушаться, потолки падали, не повреждая биомассу, и сами становились ею. Озеро высохло, вода вытекла и стала частью Колдуша. Почва трансформировалась и тоже становилась частью стремительно растущего организма.

Даже воздух всасывался и превращался в невзрачную биомассу. Весь остров Ниуэ стал волнующейся массой разума, Колдушем. Новый разум, снова изменившийся, не похожий на тот, что был на предыдущей стадии развития, стремился поглотить всю материю, сделать Землю синонимом Колдуша…

 

Обсуждения тут.

Метаморфоз Странника и Дианы решено было провести одновременно. Или одновременно. Для спокойного окукливания необходимо надёжное, защищённое место, где люди не станут ковырять палкой, из любопытства выяснять, что это за нелепое нечто.

Яхта зашла в Мурманск за грузами, которые там уже ждали, и, под мокрым снегом, отправилась в Белое море, где и затерялась между островами, чтобы за длинную полярную зиму превратиться в бабочку. В бабочку, в отличии от настоящей, содержащую в себе паразитического наездника, ставшего симбиотическим, полезным для бабочки. Внутренний наездник.

Первыми пропали мачта, солнечные батареи, всё, что хоть сколько-нибудь торчало из корпуса, затем гусеница начала окукливаться и первый серьёзный снег уже оседал на металлическую крышу, герметично соединившуюся с днищем судна. Внутренняя перестройка коснулась всего, кроме каюты, где стояло кресло со Странником.

Повелитель искина отдал себя ему в руки, погрузился в виртуальный мир, занялся восхитительными проблемами профессиональных, научных языков, определений и соответствия слов действительной реальности. Пока он нитками слов пытался связать фотоны, атомы и животных, его тело так же начало окукливаться: Диана подвела анестезию, отключила тело, заставив мозг забыть о привязке к телу; затем вокруг кресла стали вырастать закруглённые металлические листы, холодный металл окружал живое тело, заключал в капсулу, которая, в свою очередь, стала наполняться проводами, трубками, жидкостями. Нет, тело не растворилось, но границы его стали ещё более эфемерными, относительными, клетки изымались, модифицировались, размножались и возвращались обратно — тело не прекращало своего существования, идентичность не нарушалась, но обновление шло кратно быстрее, чем в обычном теле человека. Диана почистила сердце, почки, печень — органы, которые быстрее всего изнашиваются, — исправила генетические ошибки и мелкие недостатки, выправила морфологические нарушения вроде не точно сросшихся костей или опасно искривлённых артерий.

Вокруг куколки скрипел лёд, бесились ветра, насыпая барханы снега, свирепствовали морозы, но внутри оболочки из неизвестных остальному человечеству сплавов продолжали сохраняться тепло и жизнь, поддерживалась интернет связь со всем остальным миром. Просто рай для интроверта. Или преддверие рая, так как сам рай — это космический корабль, вышедший весной из куколки в ещё не растаявших льдах.

Космический корабль на одного человека, не предполагавший возможности принимать гостей, имеющий дверь только для того, чтобы Странник, если захочется, мог выйти из корабля — других причин открывать внутренний мир не имелось, Диана производила всё необходимое, а если что-то требовалось, то она умела впитать через свои покровы, не открывая мягкого содержимого.

Странник придумывал, как можно улучшить Диану, возился со сложными формулами и экспериментами, а она омолаживала его тело.

Настал долгожданный момент, спящий телом проснулся. Спящий должен проснуться. Он оказался гол, так как Диана сняла всю одежду, зато красив. Ему даже самому понравилось, что получилось. И что получилось с кораблём — тоже.

Яхта со всеми удобствами превратилась в замкнутое пространство из рубки и чуть меньшей по размеру каюты. Правда, это разделение жизненного пространства Странник иногда нарушал, прося Диану убрать переборку. Действительно, какая разница сколько комнат, если он тут один, и большую часть времени проводит либо во сне, либо в виртуальности.

Иногда Странник выходил. Летал он скрытно, под водой или тёмными безлунными ночами, преимущественно по безлюдным местам. Несмотря на эти ухищрения, всё равно Диана периодически встречала в сети упоминания о новом типе НЛО. Где только не бывал корабль. Странник любил выходить там, где сосны на морском берегу, причём неважно, какие именно сосны и какое море. Он любил суровый минимализм и строгость северных морей с соснами, растущими на голых камнях или подстилкой из белёсого ягеля; не морское спокойствие Балтийского моря, почти без солоноватого запаха, и могучие сосны на песчаном берегу; и растительное богатство Средиземного моря с разнообразными хвойными, которые с закрытыми глазами можно назвать соснами. Везде он побывал.

Конечно, Странник не обошёл вниманием горы. Ему никогда не хотелось покорить Эверест или Эльбрус, карабкаться на отвесные снежники, задыхаться от нехватки кислорода, но походить по вершинам, посмотреть на красоту, открывающуюся с немыслимых высот — почему бы и нет. Или пожить недельку на глухих, недоступных людям склонах, куда даже козы не добираются. Тишина, покой, красота и умиротворение.

Долго сидеть на месте он не мог, потому из гор отправлялся к океану, на маленькие островки в безбрежных водах, где тоже не часто встречаются люди, а красоты, пусть и иной, не меньше. Тогда он и познакомился с островом Ниуэ, затерянным в глубинах Тихого океана.

Между этими выходами из своего мирка, Странник с головой, или головой, уходил в разработки, в доведение Дианы до возможного технологического максимума. Минимизация и оптимизация — любимые занятия, два бесконечных дела, где шлифовать можно бесконечно. Открытие новых материалов, новых устройств — всего нового привело к тому, что ни в одном человеческом языке не нашлось бы слов, чтобы описать или назвать их. Странник общался с Дианой не только вербально, но и образно, ему не нужны были нелепые слова, слабо передающие смысл, чтобы указать на то или иное. Зачем слова, если есть такие информационно насыщенные образы, которые искин понимает в доли секунды.

Из рубки не заметно, но если слиться с Дианой, то легко наблюдать, как её внутренности постоянно перестраиваются, кажется, что нет ничего постоянного. Пластичность тела Дианы — вот что его волновало, её способность приспосабливаться, адаптироваться и самосовершенствоваться — и, до сих пор, их уровень его устраивал. Диана менялась телом и становилась всё прекраснее, а он, при этом процессе, познавал всё новые грани своего ума и его возможностей. Он поражался, удивлялся и восторгался тем, как легко он может оперировать системами образов или строить в уме сложные умозаключения, соединять данные из разных областей в единую структуру.

Странник превосходно проводил время, но новые места подходили к концу, а интересные направления науки исчерпывались, остались только длительные и скучные эксперименты, которые он переложил на плечи Дианы. Что же делать дальше? Тут он осознал, что может положиться на своего искина во всём, кроме одного. У Дианы нет чувств, эмоций, а потому — стремлений. Если ей поручить, то она всё сделает, но она не хочет ничего сама. Выбор будущего — вот за что ответственность приходится брать Страннику на себя. Решать, что же он хочет. Его собственные желания — загадка, как для него, так и для Дианы, приходится с этим разбираться самостоятельно. Думать об этом не привычно, раньше желания как-то сами появлялись, без необходимости думать об этих довольно банальных, скучных материях.

Он решил обратиться к той научной области, которая раньше его не интересовала, которая практически никогда не попадала в его мысли. Он обратился к человеку, социальному животному. Странник подумал о людях.

И разочаровался.

Если раньше он задумывался о людях, то это было что-то побочное. Создавая институт теоретической биологии, он приглашал людей работать, но целью были не люди и их деятельность, а чистая наука и банальная техника для создания Дианы, улучшения себя. Он не думал о других, они были лишь инструментом. Потому он даже не задумался о том, чтобы скучать или раскаиваться в том, что уйдя из института, оставил там девушку, с которой жил в коттедже. Просто инструмент, полезный, приятный, но не более чем инструмент, который легко заменить на новый.

Сейчас же он взглянул на людей несколько иначе, как на объект исследования, как на биологический вид и как на отдельных индивидов. И разочаровался. Надо же так всё портить, поганить, тратить впустую.

Диана взяла под контроль биржи, но люди нашли десяток новых способов терять время и деньги. Люди не учились на собственных ошибках, не хотели меняться и развиваться. В любом полезном открытии они находили худшее, и именно это качество использовали, раскручивали на полную катушку. Человечество гордились, что оно вышло из звериного мира, что оно выше и лучше животных — даже сравнивать не нужно, но вело себя хуже приличных животных.

Разочарование и обида.

— Диана, почему люди такие? Как сделать так, чтобы они начали учиться, перестали разрушать мир, в котором они живут?

— Может быть, научить их этому?

— Они не хотят учиться. Частично это я наблюдал даже в институте, где, казалось бы, самая подходящая атмосфера, среда для развития и роста, но они идут только на каком-то базовом уровне, не касаясь личностей. Они узнают много нового, в том числе про людей, но считают, что это не про них, не прикладывают новые знания к себе. Максимум — к своему телу, вот его они хотят изменить, улучшить, но, почему-то, это новаторство, улучшайзинг не распространяется на мышление. Печаль.

— Покажи им пример, заставь меняться.

— Силой, что ли, заставлять? Привести человечеству к упадку, где придётся меняться просто для того, чтобы выжить? Не хочу так поступать. И давать им в руки новые технологии тоже не хочу, они ещё к ним не готовы —  в истории много примеров того, что случается, когда в неподготовленные руки попадает что-то новое — новое зачастую становится оружием, пусть даже непрямого действия. Нет, я не буду с ними делиться, пусть живут сами по себе, может быть что-то и получится. Нам с тобой, Диана, остаётся только наблюдать.

Разочарование в людях, однако, не означает разочарования в науках о людях, если не учитывать того, что эти науки делаются людьми, которые вносят своё субъективное представление о людях и их роли в мире туда, где не место субъективному. Потому Странник взялся разрабатывать самые гуманитарные области практически с нуля, хотя это не значит, что никакой базы не было — он её брал из менее гуманитарных областей, где самомнение человека не так вредит чистой науке. Методы везде более или менее общие, нужно только слегка приспособить их под объект исследования. Правда мало кто согласится признавать человека объектом…

Между научными делами Диана продолжала совершать круизы в самые красивые места на Земле, где Странник иногда изображал туриста или бизнесмена, который приехал по каким-то своим загадочным делам, в меру секретным, чтобы не рассказывать деталей, но и не скрывать того, что они есть. Лучшие пляжи с лучшими горячими девушками и холодными коктейлями — но без ночных шумных вечеринок — притягивали своей совершенно иной, в чём-то непонятной, жизнью и, конечно же, морем, где Странник мог плавать часами, не боясь утонуть или наткнуться на опасную медузу или ещё кого-нибудь, так как Диана спокойно лежала на дне и следила за ним щупальцами датчиков и локаторов.

Ниагара и Анхель тоже не прошли мимо, как и многие города, где сохранилась старинная застройка. Странник приезжал на многие раскопки, где немного работал сам, но чаще только спонсировал археологические изыскания. Не перечислить всего, куда он совал свой нос, где прикладывал свои руки и куда ступала его нога.

В процессе этих перемещений, знакомств, мелких открытий и различных наслаждений Странник начал осознавать, что это всё лишнее, избыточное. Он нашёл, что его тянет старая привычка, привязывающая к обычному быту, к тому, как живут обычные, относительно обычные, люди. Психологическая привязка к земле, воде, воздуху, к привычным красотам и типичному времяпрепровождению. Именно потому он иногда ночевал в палатке на берегу озера или реки, хотя, на самом деле, в глубине, предпочитал удобства Диана, откуда он точно так же мог выйти утром на улицу, чтобы вдохнуть чистый, но не более чистый, чем в Диане, воздух, окунуться в водоёме — хотя в ванне в каюте комфортнее, удобнее, можно сделать любую воду, даже повторяющую по составу Мёртвое море.

Осознание пришло как-то само, и он понял, что в нём не было того, что он хотел от других людей — нет той самой работы над собой, над психической, умственной составляющей себя. Диана улучшила ему тело, но не изменила разум. Возможно, разум несколько изменился из-за модернизации тела, из-за постоянного прямого контакта с Дианой, но эти изменения были неосознанные, стихийные. Не те, которыми можно гордиться.

Пора менять положение дел, решил Странник. Прежде всего, убрать эту психологическую привязку, культурные привычки, которые удерживают его на Земле. Не то, чтобы он не улетал с Земли, нет, он уже побывал на Луне, на обеих её сторонах, сгонял к мёртвому Марсу, осторожно заглянул в атмосферу Венеры, но каждый раз это были вылазки, как походы выходного дня, где начало и конец всегда дома — на Земле. Дело тут не в каких-то реальных ограничениях, Диана развилась до того возраста, когда становятся полностью самостоятельными и дома удерживает только привычка и любовь к родителям. Странника удерживала именно вот эта любовь к родному дому, который, если задуматься, не был ему родным любимым домом — и вообще не было этой любви, лишь привычка, создаваемая культурной необходимостью иметь родину, дом, семью, необходимостью всё это любить, ценить и заботиться.

Если задуматься, то ничего не удерживало Странника на Земле, он отлично себя чувствовал в надёжной скорлупе Дианы хоть под водой, хоть под землёй, хоть в открытом космосе. Он ещё не решился спуститься в глубины Юпитера, но была уверенность, что и там ничего плохого с ним не случится. Земная магма не смогла нарушить красоту Дианы. Проанализировав свои ощущение, он понял, что после разочарования в людях ему точно ничего не нужно на Земле.

— Диана, слушай. Давай улетим отсюда. — Когда Странник думал о чём-то своём, он любил общаться голосом.

— Куда?

— Никуда, просто улетим. Не куда, а откуда. Просто вылетим с планеты в направлении, где меньше всего звёзд и будем лететь, пока не надоест. Или пока не найдём что-то интересное.

— А чем ты будешь заниматься?

— Помнишь, ещё один глупый словесный оборот, мы делали небольшую программу для ментальной игры в шахматы и другие логические игры. Её можно приспособить для игры разумов. Как в каких-нибудь фантастических фильмах и книгах о волшебниках, где сражаются не с помощью огненных шаров, а психическими силами. Это можно переложить на реальность: борьба силы воли, хитрости и умения концентрировать внимание.

— А с кем ты будешь воевать?

— Это же легко! Ты сделаешь слепок моего создания, сделаешь мой виртуальный мозг. Буду воевать с самим собой — это самый сложный бой. Буду развивать пластичность и стойкость ума. Диана, стартуем, улетаем с Земли в пустоту, в нигде, туда, где нет людей!

 

Обсуждения тут.

В кровавом двадцатом веке прогресс научно-материальный на много шагов обогнал прогресс в головах. Внешний мир менялся стремительно, а вот умы оставались прежними, такими же какими были века до этого. Люди учились менять тела с помощью техники, грубой генетики, но разум был ещё слишком сложной областью, чёрно-белыми пятнами на карте познания человека. Следующие века не слишком отличались, количество так и не перешло в качество. Но что может тело, даже усиленное, при слабом разуме? А что может сильный разум при слабом, вялом теле? В здоровом теле — здоровый дух. Это классическое высказывание утратило свой исходный смысл, но современное толкование ближе к истине.

Эксперимент привёл к отличным, сильным телам без изъяна. К телам, которым позавидовал бы любой человек. Любой обычный человек. Но разумы, запертые в этих человеческих телах, уже стали больше, чем просто человеческие. Им стало тесно, неуютно, как большой птице, привыкшей к бескрайнему простору голубого неба, в тесной клетке где-то на задворках птичьего рынка, где дети тыкают в них палкой и смеются, а кошки, пробегая мимо, облизываются. Ум, подстёгиваемый самим собой и практикой медитации, получает такую силу, что берётся за тело. Ниуэанцы менялись, не просто росли в молодости, а изменялись осознанно так, как хотели, всю жизнь. Но и этого им показалось мало. Всё чаще появляются странные и пугающие, конечно преимущественно для Странника, случаи. Для остальных они были… не чужими решениями, не чужим поведением, практически своим. Как можно назвать странным поведение своей руки или ноги? Оно же своё родимое, тем более, полностью осознанное.

Не сказать, что поселенцы закрывались от Странника, нет, они ничего не скрывали, просто они изменились, и не было полного взаимопонимания. Многие аспекты жизни перестали обсуждаться, решения возникали где-то в тонких ментальных дискуссиях, в которые Странник не мог проникнуть в силу своей физической отличности, он оказался в стороне он генеральных идей ниуэанцев. Попытки расспросить, даже с помощью доступных ментальных диалогов, ничего не приносили, так как Странника просто не понимали. Оставалось лишь наблюдать и анализировать.

Внешне в жизни человека ничего не менялось, он жил тем же, делал тоже, но вдруг начинал больше есть, постоянно есть, особенно жирное и сладкое, набирал несколько килограмм веса, иногда больше десяти. В какой-то день, обычный день, он приходил домой, как обычно ложился на кровать и, казалось, как обычно засыпал. Утром же он не просыпался, через сутки или чуть больше его кожа становилась сухой и заметно толще. Дыхание делалось глубоким и очень редким. Сердце почти переставало биться, мышцы расслаблялись, но невозможно было согнуть ему руку или ногу, невозможно вообще что-то повернуть или согнуть, он как будто каменел.

Тело так лежало несколько недель, больше месяца, внешне с ним ничего не происходило. В какой-то момент, опять же непредсказуемо, пульс учащался, дыхание усиливалось, и человек оживал. Кожа с него сходила толстыми лоскутами, а новая чистотой и гладкостью походила на младенческую. Над первым таким человеком Странник сидел почти не отходя. Он всё время старался наладить с ним ментальный контакт, но все попытки оставались без ответа.

Куколка, думал он, была гусеница, страшненькая и маленькая, приземлённая и голодная гусеница, и вот она наелась и окуклилась, чтобы превратиться в… бабочку. Классическое превращение, метаморфоз, в результате которого получается нечто совсем иное, чем было до. Хотя нет, не всегда, это только если полный метаморфоз, как у бабочки. В данном случае… Странник почти неосознанно на это надеялся, отслеживал глубинный страх, понимал, откуда он, и ничего не мог сделать: он не хотел, чтобы после выхода из куколки от человека ничего бы не осталось, чтобы у него на руках возникло что-то ещё более далёкое от человека, чем людены. В данном случае, это может быть неполный метаморфоз, когда после получается новое, но похожее на прежнее. Так бабочка или кузнечик?

Первый человек, вышедший из куколки, ничего не отличался от прежнего, от того, что в неё ушёл, во всяком случае, Странник не смог найти отличий ни в строении, ни в поведении, ни в мыслях. Разве что обратно похудел. Лишь интуиция сверлила где-то очень глубоко, давая пренеприятную такую стружку сомнения, подозрения и страха. Не могла такая сложная процедура, такой сложный и длительный процесс пройти просто так, ради смены кожи. Диана особенно пристально следила за ним, сканировала всем, чем только могла, но сумела найти только небольшие изменения во вкусовых предпочтениях.

Ментальный мир Колдуша, который уже стал для Странника родным, спокойным, понятным, преобразовался в подозрительное, мутноватое, отстранённое место, где не всему (но чему именно?) можно доверять. Он стал несколько чужим, хотя в основном отстранялся сам. Сомнения, непонимания начинали душить Странника. Опять процесс, им же запущенный, вышел из-под его контроля, из-под его понимания. Диана оказалась отставшим и почти бесполезным инструментом, который не мог разобраться в тонкостях нематериального мира, не могла в должной мере влезть в головы ниуэанцев, чтобы изучить и понять их. Она перестала полноценно управлять процессами, происходящими в Колдуше, так как всё управление перешло в ментальную область, на такие уровни, куда ни Странник, ни Диана не могли залезть. Команды Дианы не игнорировались, выполнялись, но не всегда так, как предполагал Странник. Ментальная сила Колдуша стала такой, что Диана не могла направлять, всё пошло на самотёк, если это можно так назвать в данном случае, — не так, как планировал Странник, но пока всё шло в ту сторону, куда он хотел изначально. Неподконтрольно, но правильно — это, пожалуй, больше всего раздражало Странника, хотя он понимал, что это глупое чувство, искал его корни, но никак не мог с ними расправиться.

Странник остался один на один с проблемой, без привычной поддержки Дианы. Это оказалось для него неожиданностью — слишком долго он опирался, всецело полагался на, казавшиеся безграничными, возможности Дианы. Слишком долго он занимался преимущественно материальным миром, созданием которого была Диана и которая в нём могла многое. Странник недолго колебался, перед тем как принять единственное решение, ведущее к решению проблемы. Он хотел вновь влиться в Эксперимент, стать своим в нём, своим для всех детей Эксперимента — с этим нельзя тянуть, он чётко понимал, процесс запущен и будет развиваться по экспоненте, если отстать сейчас, то потом будет уже не догнать.

Как решить возникшую проблему, разделяющую Странника и всех остальных ныне живущих участников Эксперимента? Нужно снова погрузиться в проблему, стать ею. Тогда внутри неё, то есть внутри самого себя, забыв о себе, найдётся решение, как всегда неожиданное, рискованное, безумное, но единственно верное, единственное решение, а не иллюзия решения. Нужно стать таким же как остальные. Как это сделать? Делать тоже, что делают все.

Он сам окуклился. Странник доверился единому ментальному облаку, общему сознанию Колдуша, получил от него невербализуемые, даже толком неосознаваемые, знания, необходимые для (понимания?) метаморфоза, для перехода в стадию куколки и далее в… нечто новое. Что это именно за программа, как она будет реализовываться, что её запускает — он так и не понял, Диана тоже не смогла уловить, но спусковой крючок, собачка была нажата и превращение началось. Не стать бы жуком, подумал Странник, поедая жутко сладкий и жирный торт. Он отъелся, стал круглым как бочонок — возможно потому, что ему необходимо меняться больше, чем остальным, — и ушёл в Диану.

— Улетай к чёртовой матери. — Были его единственные слова и единственная команда Диане. К счастью, ей этого хватило, они отлично понимала своего создателя.

Лёг на койку и уснул. Умер, чтобы родиться. Почувствуй себя насекомым. Гигантским разумным насекомым, думал Странник, когда внешне глубоко спал. Сон разума ещё не наступил, перед ним началась вспышка чистого разума, когда думалось сказочно легко и привольно. Как, интересно, это будет изнутри? Что я буду чувствовать, когда кожа станет твёрдой, а члены — каменными. Будет ли это действительно сон или ум будет продолжать работать? Сканеры показывали, что физическое тело очень сильно перестраивается, многие органы разбираются и собираются заново. Буду ли я это чувствовать? Будет ли сенсорная депривация или в процессе появятся новые способы восприятия, так что никакой депривации мне не грозит? Столько вопросов, на которые нет ответов, так как получать энцефалограмму куколки не получилось, что-то глушило сигналы, они получались абсурдными. Или они действительно было такими… Странник изнывал от нетерпения, ему хотелось узнать всё как можно быстрее.

Ему хотелось стать новым, а для этого нужно было остановиться, чтобы разобраться и собраться вновь, собраться уже без ошибок, без эволюционных недочётов. Собраться именно так, как хотелось бы. Знать бы как хочется, есть кое-что, но… Стать новым и остаться прежним, остаться Странником, но снова измениться. Быть собой, стать собой. И перестать быть собой одновременно.

Сколько времени он провёл в виде куколки? Так ли уж это важно, времени для Странника не было совсем, спрашивать у Дианы о такой ерунде ему было не интересно. Ощущать себя вне времени — непередаваемое чувство, особенно словами, языком, который совершенно не приспособлен для описания времени. Теперь Странник понимал, почему раньше ниуэанцы не могли ему ничего объяснить — как можно объяснить то, что необходимо почувствовать. Он не сразу открыл глаза, сначала открыл разум. И это было открытие. Мир стал иным, изменился, хотя, конечно же, точнее сказать, что изменился Странник, его восприятие, но так ли уж неправильно сказать, что изменился и сам мир от этого. Первое, что Странник ощутил, первое полноценное чувство — пустота, недостаток, отсутствие. Уходя, он был частью большого разума, а пришёл в пустой мир, где не было никакого сознания. Разве что… он почувствовал отголосок создания Дианы, неполноценный, убогий отголосок, но зато без всяких контактов, дистанционно. Его нельзя сравнить с контактом между людьми, но хоть что-то. Он смог передать ей команду: домой. Нет, не так: Домой!! Беззвучный крик получился на грани истерики, на краю ужасающей ямы. Диана поняла его, хотя это был совсем не тот ментальный способ связи, к которому она привыкла, на который рассчитывала. Лишь после этого Странник открыл глаза — и возникла мысль: «зачем?».

Возвращение Странника не произвело никакого эффекта среди ниуэанцев, сложно сказать заметили они это вообще. Для них это было как будто вернулась мысль, которую давно не думали, ничего необычного, такое бывает. Ему же самому стало значительно легче, он почувствовал как будто ему вернули туловище, основную часть тела. Вернули его сознание, полноценное, широкое, бескрайнее, он уже не тот осколок, что затерялся в космосе, зажатый в Диане как светлячок в спичечном коробке. Странник успешно влился в общий поток сознания, единый канат мыслей, где каждый мыслительный акт прочно перевит с множеством других, идущих в головах других поселенцев, и делится на всех поровну.

Однако он недолго пробыл в Колдуше, уже вечером, на закате, его опять можно было найти на мысе Тепа, на самом краю. Странник стоял над обрывом, над шумным прибоем. Перед ним шумели волны, а за спиной слышался ментальный шум Колдуша, он был зажат между ними, один на голой скале. Стоял с закрытыми глазами и расставленными в стороны руками. Слушал такие разные шумы, слушал ветер, слушал землю под ногами, слушал своё тело. И когда солнце коснулось воды, Странник шагнул вперёд, в пропасть, туда, где прибой разбивал в щепки всё на своём пути. Он не полетел вниз куда шагнул, как это обычно бывает — лишь немного опустился ниже каменного карниза. Он медленно, немного неуверенно взлетел вверх, как взлетала она, к алеющим облакам, к темнеющему небу. Мечта, мечта детства, мечта юности, мечта всей его жизни свершилась — летать, летать самому. На Диане летать замечательно, но самому силой мысли, без крыльев и движителей, просто держаться в воздухе и лететь, пусть не быстро, но так чтобы ветер обдувал и была бы лёгкость во всём теле. И свобода, такая полная как никогда и нигде. Чувствовать себя птицей, пёрышком, летящим по ветру. Или пулей пробивающей себе дорогу против мощных воздушных потоков. Мечта сбылась — кажется, что достаточно поверить в себя, просто окончательно и до конца поверить в себя, в то, что ты можешь полететь. Поверил искренне и полетел, но, конечно, это не так. Странник парил и улыбался, просто улыбался.

Что случилось при метаморфозе? Он так и не понял, но воздух теперь держал его, точнее его воля, ментальное усилие делало его лёгким, таким лёгких, что воздух держал, как держит всех, кто верит в себя. Раньше он не мог взлететь, хотя иногда казалось, что вот оно, сейчас ещё шаг и полечу, но не пропадало ощущение силы тяжести, от какого-то очень глубокого чувства, что ты камень, который всегда падает вниз. И поверхностное лёгкое ощущение, что ты можешь упасть вверх, а не вниз как все приличные камни, разбивалось об это глубинное чувство. Сейчас оно пропало, нет чувства тяжести внутри, появилась какая-то вседозволенность, послушность воли. И этого достаточно, больше ничего не нужно, чтобы напрячь мысли, силу воли и подняться над землёй. Пусть невысоко, пусть не быстро, но самостоятельно и привольно. Обгонять идущих и радоваться, смеяться от счастья, чувствовать ветер и тепло мягких солнечных лучей. Взлетать легко, если готов к этому, но что-то должно было измениться внутри, чтобы взлёт состоялся, что-то поменялось, но на таком тонком уровне, что никаких механические устройства не смогут отследить это изменение. Изменение на грани тела и сознания.

Быстро полёт, в начале несколько изматывающий, требующий большой концентрации, стал простым действием, не требующим напряжения. Летать — как дышать. И ещё можно учить летать других, Странник может учить, знает как, хотя даже ему самому это кажется парадоксальным. Сам не знает, как это делает, ничего не может объяснить словами, и даже образы мало помогают, но всем остальным, кто прошёл стадию куколки, но не начал летать, он может показать своим примером и, взяв за руки, вместе взлететь, улыбкой объяснив как это делается. Странник стал первым, кто полетел, больше ни у кого не нашлось тяги к такому виду передвижения — зачем, если и тут хорошо кормят? Общий разум, коллективное сознание сохранило это новое для себя знание, запомнило и сохранило на века для будущих поколений.

Жизнь в Колдуше шла почти как и прежде: поддерживался порядок, делались обыденные дела, люди занимались творчеством, выходили из подземелья только для того, чтобы вести сельское хозяйство, доставлять еду вниз. Диана обратила внимание на то, что все полевые работы, связанные с выращиванием еды, стали занимать меньше времени. Сорняки, казалось, меньше беспокоили грядки, вредные насекомые перестали прилетать, а полезные просто жили на грядках и в садах. Культурные растения росли быстрее и красивее, плодов стало больше. Как будто растения, грибы и животные стали понимать людей, или люди стали понимать не только себе подобных, но и всю остальную жизнь.

Если бы сторонний наблюдатель, как, например, Диана, следил бы за жизнью в этом маленьком человеческом, будем этих существ так называть, скорее по привычке, чем по правде, муравейнике, то ему бы показалось, что жизнь осталась прежней, не изменилась за последние сто лет. Люди рождаются, живут, ходят, радуются, грустят, умирают как и встарь. Но всё стало иначе, иначе на другом уровне, не заметном для стороннего наблюдателя. Всё стало иначе даже потому, что Эксперимент закончился. Больше не стало евгеники, закончилась внешнее планирование, внешнее управление, компьютерная система управления изжила своё, стала бесполезна. Колдуш окончательно стал самодостаточным.

Так произошли первые существенные изменение, так закончился Эксперимент, но результаты его живут…

 

Обсуждения тут.

Ночь в гнусно тоскливом ноябре… чтобы вы поняли всю гнусность: конец ноября в ЛенОбласти, то есть широта шестьдесят градусов, как у южных берегов Гренландии и Аляски, — почти полярная(!) ночь, вечные облака, ни капли солнца кратчайшим днём, ни малюсенькой звёздочки ночью, вдалеке от ярких мегаполисов — влажная и холодная темнота, которую не скрашивает даже недавно выпавший рыхлых и, казалось бы, белый снег.

Именно этой выдающейся ночью Странник вышел на пирс у своего дома, среди с трудом замёрзшей реки с проталинами от быстрых потоков и подземных ключей, с которого даже днём не было видно никакого жилья и другого антропогенного воздействия на ландшафт.

Мороз стоял не очень большой, всего-то минус десять, но влажный, и воздух, вырывающийся из возбуждённых ноздрей и приоткрытого рта, создавал облачка пара, тумана, неспешного опускающего и таявшего в темноте.

Взявшись одной рукой за парапет, чтобы иметь три точки опоры, Странник закрыл глаза и продекламировал в темноту и пустоту:

Прошлое не уходит насовсем

Его следы всегда в нас тлеют

И могут, иногда, произрасти

Как будто семена цветов забытых.

Прошлое осталось там, вдали,

Покрыто снегом, толстым слоем.

Ты помнишь снегопад, какой давно

Не помнят здешние места?

Снег уж спрятал листья все,

Укутал боль прошедших дней,

Он память обернул легко и мягко.

Изменился мир и хорошо…

Ты помнишь всё, история моя, мой

Каждый шаг в тебе записан, запечатлен.

И самый дальний закуток открыт тебе,

как на ладони, и не засыпан снегом.

Но мне надоело, чёрт возьми!

Зависеть от прошлого порывов,

От мягких черт былого в ликах

Нынешних, не связанных никак.

Мне надоело и я лечу туда,

Где примут за новую монету,

Где нет хвостов и образов старинных,

Где можно просто быть собой.

Прошедшее, мои воспоминанья

Останьтесь здесь под сенью древ,

Где можно стать занудливым учёным

Или принять заумный вид буддиста.

Я улечу, летать охота, но не совсем,

Всегда я буду там, откуда можно

Возвратиться и вновь брести

по городу вдвоём с воспоминанием.

Я очень ценю тепло отношений, даже там,

Где казалось, что больше их нет, ведь вокруг

Процветает эпоха большой нелюбви

И порхают бабочки лжи по её лепесткам.

Я построю свой дом на воде,

Отутюжу сам брюки и море

Пройду как по суше, будь

Добр ко мне Посейдон.

Там я буду и счастлив, и честен,

С собой и с тобой, а здесь, и тогда,

Вынуждала меня быть лжецом,

Делала нервным мой шаг и другое.

Возможно, мы найдём примиренье,

Вернусь я (на первом корабле из списка)

Обратно другим и станет теплее,

С тобой и тебе.

Вернусь я обратно туда, где прошлого нет,

В новый мир с новым взглядом, иным.

Будет, как будто, всё так же, но внешне,

Внутри всё будет иначе — проще и лучше.

Но нынче, пó снегу, что выпал последнею ночью

В тоскливом моём октябре, уйду, чтобы однажды

Когда наш мир с горы клубком слетит,

Родиться вновь, под светом звезды, в ноябре…

Закончив декламировать, Странник закрыл рот, и последний кусочек тумана его дыхания осел на свежий рыхлый снег. Вокруг звенела тишина, разбиваемая лишь трудно различимыми всплесками воды в промоинах, нельзя заметить ни одного хотя бы мельчайшего движения. Простояв неподвижно с минуту, Странник резко развернулся, громко скрипнув снегом, и вернулся в дом. Больше он ни разу не появлялся на этом причале.

По пути он чуть слышно напевал:

Родившийся в эту ночь,

Родившийся в эту ночь…

Тот, кто дает нам свет,

Тот, кто дает нам тьму.

И никогда не даст нам ответ

На простой вопрос «Почему?»

Рассвет следующего неуверенного в своих силах дня, поздний слабозаметный рассвет, который так часто в ноябре сливается с закатом, застал Странника на пути в аэропорт, где его ждал личный самолёт. Не то, чтобы ему так хотелось комфорта, шика, всего, что даёт личный джет, просто так проще, меньше общения с людьми, больше свободы, можно в дороге общаться с Дианой.

Из зимы в осень, из-под снега в тёплый, десять градусов выше нуля, дождь — место назначения Бристоль, откуда автомобилем сразу же в небольшой город неподалёку — Бриджуотер, Сомерсет. Именно там Странник, под именем Карла Кори — как не отдать должное Роджеру Желязны — купил небольшую компанию, владеющую землёй и чем-то вроде склада на самом берегу реки Паррета. Окончание этой сделки и требовало его личного присутствия, к сожалению.

Ещё в машине, арендованный для статуса — бентли с водителем, Странник включил планшет, на котором стоял интерфейс общения с Дианой. Подключение к интернету, а точнее сказать — к сетевой части Дианы, выглядело весьма своеобразно: стоило симке подключиться к любому оператору, любому провайдеру, как Диана её идентифицировала, взламывала оператора и подключала бесплатный безлимитный максимально быстрый канал. В Англии ей потребовалось пять минут от включения планшета для полной синхронизации с основной системой. Сразу после этого микронаушник в левом ухе Странника включился и стал передавать всю актуальную информацию по проекту.

Последние формальности прошли, отмечены в небольшом пабе в центре города, теперь можно браться за работу. Сначала черновую, хотя какую ещё можно дать человек, простому, не слишком умелому человеку. Странник нанял местных рабочих и они расчистили ангар, вывезли в мусор всё, что было внутри. Страннику нужны были только стены и крыша, которое бы скрыли от окружающих происходящее внутри, ничего старого, человеческого, все работы с нуля, с самого начала — для этого уже летят самолёты и бегут поезда с грузами, устремляются со всего света к небольшому городку с богатой историей.

Бриджуотер был выбран по той причине, что располагался он на судоходной реке, раньше здесь построили целый флот всяческих кораблей, но в настоящее время он заброшен, крупных верфей нет, по реке плавают разве что яхты. Уже в одиннадцатом веке город являлся центром морской торговли, в девятнадцатом — построили судоходные каналы, но в начале двадцать первого жизнь отсюда практически ушла, правда некоторая промышленность осталась, сельское хозяйство и транспорт есть. Больших верфей нет, но кто мешает сделать свои, маленькие — такие, чтобы не привлекать внимание общественности, судостроителей и властей. Тем более что внимание, если оно даже появится, будет незаслуженным — в Бриджуотере запланировано строительство лишь одного судна, одной прогулочной, не слишком большой, яхты, так что никакой конкуренции та небольшая верфь на северной окраине города никому не составит. Незаслуженным внимание будет, если не засунуть любопытный нос внутрь, не изучать внутренности этой скромной на вид яхты.

Действительно план, и мечта, Странника состоял в строительстве лишь небольшого судна для себя самого — дом на воде, дом там, куда можно и хочется приплыть. Он давно мечтал о таком доме, который можно поставить на прикол в Ливерпуле, Эдинбурге, Дублине, Амстердаме, Петербурге, Порту, Мельбурне, Джакарте, да где только не, — быть дома, но в новом городе, на новом континенте. Что может быть лучше? Быть дома, но там, где хочется быть. Для этого нужен комфортный дом со всеми условиями, желательно не минимальными. Где его взять? Если надо, чтобы всё было именно так как хочется, всё удобно и качественно, то необходимо делать самому.

Ну как самому — если не умеешь сам, как Странник, то нужно найти тех, кому доверяешь и, не без личного контроля, отдать любимое детище им. Странник мог доверять, конечно же, только Диане, кому же ещё. Только она могла реализовать идеальный образ максимально близко. Людям, включая самого себя, Странник не очень-то доверял: ленятся, халтурят, стараются урвать себе лишнего, да и просто не понимают того, что он хочет. То ли дело Диана.

Никто не заметил, что автомобильное движение в районе Бриджуотера несколько увеличилось, люди не знали, что по их провинциальным дорогам, где давно не происходило ничего интересного, везут столько редких и удивительных для этих мест вещей: индийские аккумуляторные батареи, корейскую электронику, китайские сплавы редкоземельных металлов, российские титановые проволоки и слитки, американские детали из нержавеющей стали, шриланкийский сандал, новозеландское махагони, английский тис. И это далеко не всё, что под неприметным брендом местной транспортной компании доставлялось в небольшой ангар на краю городка.

Первыми распакованными и запущенными, сервисными инженерами компании производителя, стали заводские роботизированные станки. Когда лишние люди ушли, Диана подключилась к их управляющих компьютерам и перенастроила там всё, добавила их в себя, если так можно сказать. На них начался выпуск деталей, из которых Странник собирал новые станки или модернизировал уже имеющиеся. Новые станки начинали производить более сложную продукцию — и так несколько циклов. Машина создаёт машину, чтобы создать машину. Производственный цикл далёкий от человека, от его возможностей и его понимания. Мир машин, который может напугать всех, кто смотрел «Терминатора».

Третье поколение станков уже не походили на станки или ещё что-то созданное человеком в реальности, только его фантазии — или картинки из кошмаров. Небольшие передвигающиеся заводики, не антропоморфные роботы, создающие себе подобных и всё, что угодно ещё. Правда они, в отличие от страшных фантазий, не были разумными или самостоятельными, они управлялись Дианой, были её руками в материальном мире, как интернет — руками в мире цифровом. Возможно, это даже хуже, чем большинство выдумок.

Участие Странника с тех пор ограничивалось лишь обсуждениями, с многочисленными повторениями, с Дианой деталей проекта, проработка деталей строения и того, что ему понадобится на яхте. Он продолжал жить в ангаре, в маленькой комнатке сторожа под покатым потолком, куда нужно было подниматься по хлипкой лесенке, хотя в этом не было никакой необходимости. Странник хотел следить за непонятными ему процессами, видеть, как рождается из ничего его яхта, которой уже придумал название. Что значит придумал — взял уже готовое имя, так как крайне плохо умел подбирать имена. Яхта ещё до рождения получила, на английский манер, женские имя — Диана.

Проект, по которому строился корабль, являлся результатом переработки, анализа многочисленных схем уже построенных яхт и результатов их эксплуатации: что удачно получилось, что плохо, как лучше сделать ту или иную часть. Компьютерное моделирование помогало адаптировать внутреннее пространство к росту и телосложению Странника. Правда с самого начала он поставил условие — яхта должна быть лабильной, должна быть возможность менять размеры помещений, коридоров, возможность менять всё. Диана справилась с этой задачей, за одним исключением.

Раз это будет мой дом, решил Странник, то пусть у меня дома будет Диана, как раньше, как в самом начале. Понятное дело, что всё управление яхтой, всей внутренней жизнью корабля будет заведовать Диана, ни одного человека в команде Странник не допустит, но для этого достаточно маленького кусочка искина, а он хотел её всю. Потому существенную часть пространства яхты заняла электроника необходимая для поддержания работы всего искусственного интеллекта и его памяти.

Диана собрала всю информацию из интернета, заработала все деньги, проникла в каждый уголок Земли и даже в спутники на орбите, пора собираться в единый центр, единый мозг. Технологии, превосходящие всё, что знало человечество, позволяют свести всё в относительно небольшой объём с терпимым энергопотреблением и с феноменальными источниками энергиями, сверхъёмкими аккумуляторами. Единственный полноценный искин, все знания человечества можно легко засунуть в небольшую яхту и там ещё останется место для одного человека.

Подобная самоизоляция не означает отказ от всех связей, не приведёт к выходу из интернета: вся сеть, все сервера, где крутилась Диана останутся, вся торговля и контроль останутся, но они станут более самостоятельными, не содержащими ничего лишнего, лишь специализированные интеллекты для работы по своему профилю — ничего выдающегося. Странник начал заметать свои следы.

Ангар, где строился корабль, ковчег для единственного искина, постепенно заполнялся сложными механизмами и фрагментами будущего судна, которые собирали агрегаты-роботы. В одном углу процессоры нового типа, в другом — электродвигатели, в третьем — обрабатываются, пропитываются деревянные панели для внутренней отделки помещений. Работа кипит, но ни одного человека, никто не следит, не контролирует, никто не знает, что происходит.

Спуск на воду прошёл тихо, хотя это претило Страннику, любившему театральные жесты. В этот раз страх перед публичностью, тем, что кто-то что-то увидит и подумает не то, что надо, в очередной раз победил желание устроить из события представление, спектакль. Потому тёмной ночью, роботы спустили ещё не доведённую до ума яхту на воду.

Странник заранее не мог представить насколько она ему понравится, что он с первого её касания воды влюбится в неё. Он подробно описывал, что он хочет, смотрел модели, которые делала Диана, но вживую всё оказалось несколько иначе. Диана не всегда слушалась и кое-что сделала не так, как хотел Странник, точнее не так как он говорил, не так, как он считал нужно, не так, как он думал, что хочет — искин лучше разобрался в предпочтениях человека, чем он сам.

Строгость форм, минимализм внешнего и в большинстве внутреннего дизайна, металл и дерево, пластика нигде не видно, лёгкая стилизация под старину. Сложно даже выделить те мелкие черты, детали, которые добавила Диана, и которые моментально покорили Странника. Ему захотелось облазить всё судно от носа до кормы, всё посмотреть, потрогать. И больше никогда не покидать корабль.

Потребовалось ещё две недели, которые Странник ходил кругами вокруг яхты, чтобы завершить строительство, запихнуть всю высокотехнологичную начинку. Корабль стал самодостаточным, как с точки зрения управления, так и энергетически. Да, многие поверхности покрывали солнечные батареи, присутствовала скромная ветровая электростанция, но в трюме спрятался небольшой термоядерный реактор, который сможет обеспечивать энергией Диану многие десятилетия.

Немаловажной составляющей судна стала ремонтная система, способная не только подлатать и почистить борта, но и при необходимости восстановить всё внутреннее убранство. Правильнее даже было бы её назвать системой реновации, так как предполагалось, что судно может на ходу обновляться, используя новые разработки, которые продолжали создаваться в электронном мозгу Дианы и в подконтрольных исследовательских институтах.

Ковчег для человека и искина, не считая никого. Идеальное место для интроверта, предпочитающего общение с безотказной машиной. Целый мир внутри человеческой биосферы. Ещё одна идея, реализованная мечта Странника — ещё одна переставшая быть идеалом и мечтой в момент реализации. Будущее в один миг настоящего превратившееся в прошлое. Скучное прошлое.

Надо отдать должное, что это прошлое всё же могло быть какое-то время интересным: Странник отправился в странствие по всех морям и океанам Земли.

Тихонько выскользнув из устья реки Парретт, он устремился на север, к острову Арран, который давно мечтал посетить, обошёл всю Шотландию и направился через Пролив на юг. Благословенное Средиземное море — солёное и жаркое, со скалистыми островами и пустынными песчаными пляжами.

Диана сделала для Странника портативный блок переводчика, который переводил любой язык на русский и говорил на любом языке голосом Странника — проблем в общении он не испытывал и мог в своё удовольствие выпить чашечку кофе и съесть местный деликатес в кафе на любом городке, где могли и не слышать о туристах.

Можно ли назвать отдыхом интенсивное обучение географии, местным традициям, запоминание бесконечного количества очертаний островов и береговой линии Европы и Африки? Странник насыщал свой мозг огромным количеством информации о современном состоянии мест, историей — связанной с человеком и с геологией. Нырял на дно и изучал всю жизнь в море и в прибрежной полосе. Не потому, что нужно, а потому, что интересно, любопытно, увлекательно. Ну и просто красиво. Прекрасно своей выверенностью, сложностью, сочетаемостью, эволюционной невероятностью.

Красное море, Индийский океан, острова, проливы, острова, вулканы и снова острова Тихого океана. И сам Тихий океан, совершенно не тихий на самом деле, где можно испытать новые ощущения шторма, посмотреть на айсберги.

Долго можно описывать путешествия Странника, то как он поднимался по великим рекам, блуждал по притокам Амазонки, добрался до Каспийского моря, зимовал на озёрах Канады. Весь мир обошёл, но при этом не забывал и о том, что происходило внутри яхты. Он не мог долго наслаждаться чем-то одним, необходимо переключать внимание — с удивительных глубоководных созданий на научную теорию, методологию науки, с теоретической биологии на поиск золота и алмазов на берегах Африки. Всё это он делал с огромным увлечением, но быстро останавливался — либо достигнув результата, либо столкнувшись со слишком большими сложностями, которые ему казались несоразмерными с предполагаемым результатом. Лишь к своим мечтам он стремился до самого конца, невзирая на препятствия.

Странник постепенно всё больше погружался во внутренний мир яхты, чему можно найти несколько причин. Посещая многочисленные портовые городки, он чувствовал себя чужим, ощущал настороженные взгляды. Он не был туристом и даже путешественником — лишь странником, который не зря созвучен странному, что практически всегда вызывает неоднозначное отношение, подозрение. Люди не понимают и потому боятся, избегают. Странник не мог стать своим, хотя пока он изображал богатого сорящего деньгами туриста, ему все были рады — это понятный, и выгодный, тип людей. Противоречие между желанием и действительностью раздражало и уводило его вниз, в каюту, где Диана сделала необычное кресло.

В первую очередь оно напоминало фены в парикмахерских из старых фильмов — где сверху на голову надевали такую большую круглую штуку, похожую то ли на яйцо, то ли на летающую тарелку, модную в то время. Здесь, на супер современной яхте, корабле будущего, стояла и блестела металлическими поверхностями очень похожая конструкция. Совершенно иного предназначения.

Интерфейс для прямого контакта Дианы со Странником, обмен между двумя типами мыслящих существ не словами, а мыслями — если у Дианы есть мысли, она может упрощаться до уровня человека, чтобы говорить с ним. Дверь, через которую Странник сможет проникнуть в электронный мир. Первая попытка создать то, что начали разрабатывать ещё в институте теоретической биологии. Успешная разработка.

Трудно описать ощущения Странника, когда он засунул голову — в этот момент он понял, что это скорее прибор МРТ, чем фен середины прошлого века. Голова провалилась внутрь по самый нос, прижалась переносицей к мягкой прокладке. Совершенно темно и ничего не слышно, сенсорная депривация, успел подумать Странник перед тем, как его тело исчезло и он оказался в другом мире. Как передать его чувства? Представьте, что дальтоник, вообще не различающий цвета с рождения, прошёл поразительный курс генной терапии и ему восстановили колбочки — его мир расцвёл. Он и раньше всё хорошо видел, знал какой формы предметы, ему казалось, что он знал о них всё. Так и Страннику открылось новое: раньше он смотрел куда-то в одну точку, приходилось крутить головой — теперь он мог одновременно видеть всё вокруг, звёздное небо над головой и все внутренние помещения яхты, толщи воды под килем и поверхность океана до горизонта. Слух человека весьма ограничен, от 20Гц до 20кГц, Странник теперь же мог распознать колебания среды практически любой частоты. Для радиоволны у нас нет рецепторов, потому тут даже аналогию сложно подобрать, но он слышал и радио — напрямую, без необходимости крутить ручку и подбирать частоту, он сам стал самым совершенным радиоприёмником. И это далеко не все изменения. Не только восприятие изменилось, но и моторика. Раньше Странник с трудом справлялся с четырьмя конечностями и головой, не всегда точно и успешно ими манипулирую, не забывая учитывать длинное, не слишком удобное туловище, теперь же, слившись с Дианой, в его подчинении оказались десятки механизмов, которыми он мог управлять с восхитительной точностью. Причём всеми одновременно. Конечно, тут незаметно помогала Диана, так как человеческий мозг, даже при таком подключении, не способен направлять внимание на сотню объектов восприятия, даже если они являются частью тела. Искин дополнял, уточнял и развивал команды любознательного, быстрого и непоследовательного мозга насколько деликатно, что Странник об этом узнавал только если спрашивал Диану об этом напрямую.

Наконец-то Странник полностью слился с Дианой, пропала эта пагубная необходимость использовать слова, теперь он мог получать информацию быстро и без вербальных искажений. Едины телом и разумом. Огромное продолжение маленького и слабого тела, мощнейшее дополнение большого мозга Homo sapiens, работающего с безумным количеством ошибок. Странник погрузился в мир чистой информации — мир для него несказанно более привлекательный, чем мир зрительных образов, пусть даже таких прекрасных, как белоснежные пляжи и зелёные горы, чем сосны на морском берегу. Первое на Земле единство двух тел и двух настолько разных разумов.

Наблюдать за движением яхты, видеть всё вокруг — это прекрасно, но быстро надоедает. Смотреть на завихрения, что создаются в толщах вод, когда резко поворачиваешь руль — завораживает, но всё равно не то. С единым разумом Странник получил, впервые, возможность полностью погружаться в научные разработки, попадать в виртуальные миры математического моделирования, где проверялись гипотезы и теории. Он мог видеть всю систему сложнейшую систему уравнений, хотя слово «видеть» не может точно передать то ощущение, когда сложнейшая вязь системы одновременно удерживалась в восприятии, одновременно понималась — не уравнение за уравнением, как обычно, а просто приходило понимание всей области, без необходимости читать уравнения. Привычный человеческий язык пасует при необходимости описать то, что недоступно обычному человеку. Нечто похожее пытался описать Азимов в книгах об Основании, в той части, где про второе, тайное, Основание. Или в фильме Матрица, когда читали бегущие зелёные символы на экране. Задача объяснить, что ощущал Странник, сродни проблеме, как объяснить слепому, что такое цвета, чем отличается зелёный от синего.

Область чистого разума, безумные мыслительные возможности — всё то, что уже многие годы завораживало Странника. Что может быть прекраснее работы в этих чертогах, когда ты один заменяешь по эффективности большой коллектив научного института. Какой восторг рождает ощущение, что ты можешь своей нейронной сетью дотянуться до любого кусочка знания, попробовать его на вкус и встроить его в строящееся здание нового знания. Сложно оценить, сколько часов провёл Странник в этом чудном кресле, разгадывая загадки мироздания, сводя разрозненные концы теорий, ставя виртуальные эксперименты.

Диана тоже не теряла времени. Она модифицировала кресло, делала его комфортабельнее, проще, улучшала прочность контакта с мозгом, увеличивала дистанцию, на котором интерфейс работал. Быстро пропала необходимость засовывать куда-либо голову, стало достаточно сесть в кресло и откинуться. Совместно со Странником они разрабатывали будущую программу улучшения тела, чтобы избавить Странника от большинства болезней, продлить жизнь, для начала лет до 150. Ему в первую очередь приходили в голову капсулы наподобие раскрученных в Матрице, хотя он знал, что идея, на самом деле, значительно старше. Полежать в такой капсуле с полгода, чтобы Диана улучшила всё тело, а тем временем заниматься чем-нибудь увлекательным, не требующим тела. Отличный вариант! Странник, не задумываясь, согласился на него, согласился полностью доверить Диане — не только мозг, но и тело.

Однако, это была не единственная задумка по глобальным изменениям, он хотел изменить тело не только своё, но и Дианы. Причин несколько. Яхта — это замечательно, но плавание по воде сильно сокращает число мест, куда можно добраться. Нужно что-то более универсальное, а для этого он почти уже разработал антигравитационный двигатель, способный работать напрямую с силой гравитации, изолировать от неё пространство, использовать для перемещения в пространстве — в любом направлении можно притягиваться или отталкиваться от чего-то. Учитывая полную независимость Дианы от внешних источников энергии, нужно только разработать систему жизнеобеспечения одного человека и прекрасный космический корабль готов.

Отличная идея, замечательная цель, к которой можно стремиться — значит у Странника снова есть стимул к действию, жажда к прорыву через не идеальную действительность к мечте.

 

Обсуждения тут.

Искусственный отбор, евгеника не были единственными инструментами изменения людей: человек не только животное с генотипом, но и социальное животное с культурой. Странник много внимания уделял мышлению людей, сознанию и самосознанию, потому, когда подросло первое поколение, он стал учить их работе с умом, психогигиене, разным видам логик, всему тому, что называют модный и мутным термином личностный рост. Вся работа с умом объединялась в одну философию, которую точнее было бы назвать образом жизни, особой психологией. Несмотря на ряд характерных черт, пока ещё эта философия не превратилась в полноценную религию, хотя имела все предпосылки к тому, чтобы обзавестись всеми необходимыми атрибутами. Однако такой трансформации мешало несколько обстоятельств: Странник, которого можно назвать её основателем, идеологом, не утверждал, что он чего-то достиг, что нужно равняться на него, он говорил, что он даже в чём-то отстаёт от остальных, так как старше и родился в других условиях, ещё до Эксперимента, а потому ему сложно изменить заложенные в детстве психологические установки. Он позиционировал себя просто как указатель, как одного из толпы, которая вся вместе развивается и эволюционирует. Ещё формированию религии мешало то, что Странник не планировал умирать, а, значит, мог мешать негативным изменениям, накоплению мифов о себе на первоначальном этапе формирования духовного течения. Все крупные религии формируются уже после ухода из жизни их основателя, когда его учение можно трактовать как угодно, никто не мешает писать воспоминания и рассказывать сказки о великом Учителе. Тут такое не получилось бы сделать, так как Странник, да и Диана тоже, всегда могли бы опротестовать, разгромить мифические построения последователей.

Странник учил первое поколение ниуэанцев философии, йоге, медитации — всему, что знал сам и что считал полезным для развития. Многое из того, что он рассказывал являлось сильно переработанным материалом, который создавался в процессе ментальных боёв с самим собой и обсуждений с Дианой, проверяемых в моделированиях. И первое поколение новых ниуэанцев успешно училось у него, быстро усваивало все тонкости западной и восточной мудрости, созданной лучшими умами человечества. Им всё давалось легко и просто, осознанность развивалась быстрее, чем у их родителей, первые медитативные состояние оказывались глубже, чем у Странника через пару месяцев тренировок. С чувством гордости, но и с чувством некоторой зависти, а может и некоторой опаски, Странник передал место учителя своему внуку, который был младше его на семьдесят лет. И стал заниматься исключительно первогодками, совсем ещё малышами — только на их фоне он не чувствовал себя отстающим. Разве что на занятиях по философии он ещё долго мог занимать почётное место председателя, хотя с каждым годом ему всё сложнее стало отстаивать его в дебатах с молодыми и перспективными  ниуэанцами. Странник перестал побеждать в философских дебатах, когда на них пришли его внуки, с детства обучаемые способными родителями и не имеющими практически ничего от прежнего образа мысли, тогда он отдал и эту область ментального развития молодёжи.

Эти достижения второго и третьего поколения поселенцев Странник воспринимал как результаты Эксперимента, как доказательства его идеи, его тезиса, его мании о том, что смешав всё, перемешав все цвета и оттенки, все краски и смолы, сладкое и острое, большое и маленькое, дикое и ручное, немного выждав, получишь чистейший свет, идеальное вещество, сверхчеловека или просто Человека. Он безумно радовался тому, как менялись люди из поколения в поколение. Третье поколение стало уже почти однородным, слишком много всего смешалось в каждом его представителе. Однородным и пластичным, как будто разнообразные части каждой личности не были жёстко связаны между собой, как в обычном человеке, а находились в подвижной связи, склеенные резиновым клеем, связанные эластичным бинтом. Им легко давались те вещи, которые оказывались совершенно непонятны их дедушкам и бабушкам. Образование и генетика складывались таким образом, что уже издали можно было понять, к какому поколению относится идущий вдалеке человек — даже походка выдавала иное ощущение себя и окружающего мира. Потому они легко обгоняли даже собственным родителей, они не были гениями, далеко не все представляли собой творческие личности, но они могли подстраиваться, меняться также легко, как пластилин, адаптировались к практически любым условиям. Пластичность ума — то, к чему он всегда стремился, во всю проявлялась в его потомках, больше, чем в самом Страннике, больше, чем он мог предсказать и описать.

Странник тоже перестал быть обычным человеком, каким был в начале своей жизни. Диана изменила его, изменила его тело на всех возможных уровнях, но не смогла изменить его ум, сознание, знания о которых оставались отрывочными, эта область продолжала быть неизведанной даже для искина. Ни наука, ни новая философия не дали им такого знания, чтобы напрямую перекраивать сознание. Даже изменённый, прошедший жёсткую школу ментальных боёв Странник не мог тягаться в пластичности, адаптивности с новыми поколениями ниуэанцев. Многолетний опыт, способности, упорные практики не давали нужного результата на его материале, в его уме. Узнавая новое из своей практики и из практики поселенцев, он вместе с Дианой придумывал новые изменения своего тела, но всегда оставался как минимум на шаг позади эволюции, идущей в его же Эксперименте. Сложно менять созданное и затвердевшее, всё сильнее твердеющее с годами, проще создавать с нуля, что и делалось в Эксперименте, где шла обычная сменяемость поколений, а максимальный возраст поддерживался на уровне около ста лет — чтобы старшие поколение не лепили новые по своему устаревшему образцу. Опыт, накопленный десятилетиями, как внешний скелет мешал росту, хотя и был крайне ценен, являлся важнейшею составляющей Странника как личности, как человека, которым он продолжал себя считать. Диана изменила тело, но ум Странник менял сам, пытался менять, пробиваясь через скорлупу опыта, искажённое восприятие реальности, менял вместе с  ниуэанцами, менял, но вечно отставал, плёлся в конце, а потому оказывался неудел, оказывался несколько чужим среди них. Чужим среди тех, кого он вырастил, тех, чьих отцов и дедов он тоже вырастил, почти что выносил на своих руках. Эксперимент оказался успешнее, чем он ожидал. Его ручная психоистория давала сбои: она предполагала, что имеет дело с людьми, а это были уже не люди, не просто люди…

Вопрос о том, почему в Эксперименте люди менялись быстрее, чем за сотни лет до этого, часто застревал в голове у Странника и он не был готов принять, казалось бы, простой ответ. По той же причине, почему люди чуть ли не каждый год меняют сотовые телефоны, интернет забит фильмами в супер большом разрешении, порносайты занимают топ места по посещаемости, а Луна и Марс всё ещё не заселены. Люди, если их не контролировать и не направлять, развиваются в направлении, полезном для них лично, а не для общества. Индивидуализм практически всегда побеждает коллективизм. Альтруисты в большинстве случаев проигрывают эволюционную гонку эгоистам и демократические общества принимают законы, выгодные не социуму, а личностям. И, казалось бы, что в этом нет ничего плохого, но это лишь потому, что большинство людей играют на короткой дистанции — на длинной дистанции, если рассматривать несколько столетий, то альтруистические сообщества, если бы такие существовали, на голову обходят всех остальных. Если бы у общества был бы план, которые бы ещё и соблюдался, хотя бы на такой смехотворный срок как тысяча лет, то мы бы давно улетели бы на Марс, спутники Юпитера и ещё бог знает куда. Люди же в основном думают о сегодняшнем дне, максимум, о завтрашнем, да и то не могут ручаться, чем он будет наполнен.

Евгеника претит личности, убивает её — потому она табуирована в личностноцентрированном мире, эгоцентричном мире. Для выживания сообщества очистка популяции от генетического груза — жизненно важная процедура.

Вот потому жёсткий контроль Дианы, однозначно выбранное Странником направление развития, постоянная работа в этом направлении — вот почему всё это дало такие быстрые результаты. В человеке огромный потенциал, только обычно он его тратит на мелочи, ерунду, вместо того, чтобы мечтать о звёздах и покорять эти звёзды. Странник и сам был такой, только с появлением Дианы он смог добиться большего само(само ли?)контроля и повысить производительность своего ума.

Человек ищет свободу, но зачастую не для того, чтобы ей радоваться и что-то создавать в ней, а чтобы погрузиться обратно в несвободу, но с чувством собственного превосходства. Чтобы был повод сказать или хотя бы подумать, что он не такой как другие, что у него есть свобода, забывая при этом, как он, на самом деле, боится этой свободы, избегает даже необходимости делать выбор — свободы выбора даже в мелочах.

Колдуш заполняла иллюзия свободы, люди не замечали, особенно родившиеся тут, что у них нет реальной свободы, что они постоянно под контролем, что ими незаметно управляют. Зато они были счастливы, у них не возникало проблем с поиском свободы, её нехваткой, экзистенциальной тоской по свободе. Просто счастливы, так как их жизнь полна всем необходимым и без излишек чего либо. Идеальный мир… идеальный для растений и амёб?

А ещё он похоронил Крис… Рядом с ним на прощании собрались все дети, внуки и правнуки. Крис дожила до правнуков, как и хотела. Странник больше не пригласил никого, хотя многие знали и любили добрую бабушку Крис, как называли её уже два поколения поселенцев, привыкшие к неё доброте в сочетании со всемогуществом — она могла упросить Странника, а значит и Диану, сделать практически что угодно для тех, кто к ней обращался с просьбой.

Меня никто дедушкой не зовёт, думал Странник, когда все члены семьи по очереди вспоминали что-то хорошее о бабушке. Тем более добрым не называете, и вообще стараетесь обходить стороной, когда это возможно. Да и я не стремлюсь, если честно, с вами общаться, разве что по делу, когда того требует необходимость. Вот потому и не зовут дедушкой.

Тяжело прощаться с любимыми людьми, Странник дал себе зарок больше не жениться, не заводить детей. Ему было легко взять это обещание, и будет легко выполнять. Ведь ещё и их придётся хоронить, мелькнула острая как сердечная боль мысль, детей и внуков, который сейчас так проникновенно говорят про мою Крис. Внуки — ещё близки, вот правнуки — эти уже скорее часть Эксперимента, чем кровные родственники, часть светлого будущего, к которому он шёл через все эти преграды. Правнуки — всё население Колдуша, а не только вот эта поросль на похоронах любимой бабушки Крис. Правнуки — как и все представители того поколения оказались слишком другими, слишком чужими для Странника, чтобы он мог ощущать их своей кровью.

Ниуэанцы, родившиеся в Колдуше, не любили океан, почти никогда не выбирались за пределы Колдуша и долины рядом с ним. Их устраивали тишина и покой водной глади искусственного озера, неспешный бег воды в искусственной речке. Страннику не хватало простора, естественности, и он в одиночестве проводил отдельные вечера и ночи на мысе Тепа, на террасе своего старого дома или даже просто на самом обрыве над никогда не успокаивающимся океаном. Он так почти и не жил в этом доме раньше, когда строился Колдуш, когда он растил детей и воспитывал внуков, лишь иногда выбирался сюда с Крис, но она уже много лет как умерла, с тех пор он туда не заходил. Уже немолодой дом стоял пустым, заброшенным человеком, только автоматы следили за ним, наводили чистоту и поддерживали порядок в холодильнике, чтобы он был готов в любой момент принять хозяина. Каменные стены потемнели, места их обвили лианы; деревянные панели, добротно обработанные, оставались почти такими же, они особенно радовали Странника в редкие моменты его появления в доме. Чувствовалось отсутствие хозяйской руки, хозяйской заботливости и, особенно, хозяйской любви. Чистота в доме была мертва и бесчеловечна. Странник немного стыдился своего отношения к дому, к своему проекту — в своё время он тщательно продумывал каждую деталь дома — и он часто не решался заходить внутрь, а просто сидел на открытой террасе и смотрел на море, на небо и облака, слушал тишину прибоя и пение птиц. Отдыхал от людей. Отдыхал от того, что любил, от того, без чего не мог бы жить, но и от того что его выжимало, делало сухим и холодным, жестким и кристально чистым. Холодным где-то внутри, где ему хотелось быть тёплым и радостным, мягким и уютным. Он редко находил время для такого уединения, редко знал, что будет доволен тем, что оторвался от бурной деятельности, от круглосуточно бурлящей подземной жизни.

Иногда за ним увязывался какой-нибудь подросток, которому было ужасно интересно, но и безумно страшно, узнать, куда же уходит Странник, эта живая легенда, о которой сложено столько историй и баек, настолько непохожих на правду, на ту правду, что существует в Колдуше, что сложно представить, что их кто-то сочинил, выдумал из ничего. Они настолько необычны, настолько абсурдны, что должны быть правдой. Абсурдно, потому верую. И этот уход Странника из Колдуша, вписывался в эти истории (кому ещё в голову может прийти такое сумасбродство — выйти из посёлка, пойти к океану, пойти добровольно!). Так что иногда один особенно отважный подросток подбегал к Страннику, уже на выходе из Колдуша, на той дороге, что всегда пыльная, так как там никто не ходит, почти забытая дорога, и спрашивал разрешения сопровождать его этим вечером. Странник обычно долго смотрел на него своим тяжёлым изучающим взглядом и коротко, но дружелюбно отвечал:

— Пойдём.

Никого об этом не нужно предупреждать: Странник передавал информацию Диане, а она через компьютерную сеть оповещала родителей подростка, что не нужно о нём беспокоиться. И отменял все его дела и обязанности до возвращения в Колдуш.

И тогда ребёнок, может быть впервые, покидал городок и его окрестности. И уж точно впервые сидел на берегу океана, пил горячий крепкий кофе, заедая вкусным печеньем, и молчал вместе со Странником, в поисках мало ему понятного единения с миром. Единение человека с миром, которое редко ищут и изредка находят вот в такой вот момент, когда солнце только-только село в бескрайний простор океана, почти полная Луна слегка просвечивает через лёгкое облако, звёзды начинают подмигивать внимательному взору, а ветер нежно шевелит волосы, сдувая дневную жару и усталость. Единение, которое не требует слов, но при этом чрезвычайное хрупкое и ранимое, чем и ценится у истинных знатоков. Хрупкое, но единственное, что доступно обычным людям.

После кофе бывает завязывается беседа, часто о чём-нибудь возвышенном, обеспредмеченном, виртуально-мечтательном. Или просто о будущем, о судьбах и дорогах жизни. Тихая беседа продолжается уже под звёздами и обычно заканчивается тем, что подросток, полный новых эмоций, впечатлений, информации, незаметно для себя засыпает прямо там, где сидел, на террасе старого дома или просто на пледе под деревьями рядом с обрывом. Рядом с живой легендой. Странник укутывал своего спутника заранее заготовленным одеялом и, сидя над новой, молодой, начинающейся жизнью, размышлял о будущем Эксперимента и этого отдельно взятого человека лично. И снова оставался один, в одиночестве над спокойно и по-детски радостно посапывающим плодом своих многолетних трудов.

В случаях, когда Странник в глазах девушки, просящей взять её с собой,  видел не жажду неизведанного, а страстное почитание, желание быть ближе к легенде, события развивались слегка по другому сценарию, но в целом в том же направлении, только единение происходило не с миром, а чисто физическое — между людьми. И разговоры начинались после всего, лёжа под звёздным небом на широко раскинутом пледе. Когда же она засыпала, часто лёжа на его плече, у Странника, не ясно почему, в голове всплывали строки из далёкого прошлого:

Споемте о сексе, подруги, друзья,

Споемте о сексе, ля-ля-ля-ля-ля.

Споемте о сексе, гитара — вперед,

О сексе до смерти и наоборот!

 

Может быть потому, что его с девушками разделяла огромная разница в возрасте. Или потому, что они напоминали ему о Кристине. Или потому, что в этот момент для него смешивались в одно целое секс, смерть и Эксперимент — совершенно неразделимые аспекты одного.

Примечательно, что на утро и позднее, никто вслух не упоминал и даже не вспоминал эти ночные встречи под открытым небом.

Там на берегу, можно сказать, вдали от цивилизации, удаётся иначе взглянуть на процесс и результаты Эксперимента. Немного со стороны, отстранённо и как бы вне себя, вне той части себя, которая часть Эксперимента. Страннику не удавалось долго размышлять в стороне, каждое утро он будил своего спутника и возвращался обратно в горнило жизни, в меха раздувающие жизнь сверхчеловека. И каждый раз возвращался из своего минизатвора, из путешествия в иной мир, в мир чистой природы, он свежим взглядом замечал что-то новое.

Вот дети стали, как будто на одно лицо. А вот новое поколение, седьмое, восьмое — уже не сосчитать — стало молчаливее своих предков. Нет, они не грустнее, не замкнутее прежних детей, играющих на этих же камнях и на этих же берегах прудов. Такие же дети, со всеми своими особенностями, но молчаливее. Странник пригляделся к ним, понаблюдал за их играми, так и не дойдя до Колдуша. Холодок пробежал по его спине: он догадался, почему они молчаливее. Этому поколению не нужны слова, не нужны эти помочи, костыли, которыми пользуются люди, чтобы передать близким и не очень свои мысли, эмоции, чувства. Им не нужна опора на звуки, чтобы поделиться, они понимают друг друга без слов, как Странник с Дианой, потому и молчаливы. Молчаливы — и счастливы.

Думают ли они словами? Передают ли они, без звуков, слова или образы, ощущения, чистые эмоции? Вот какие вопросы теперь захватили Странника, вот что не оставляло его в покое долгое время. И, конечно же, извечный вопрос-проблема: как они это делают и как мне этому научиться? Можно ли этому научиться. Ещё один шаг Эксперимента вперёд, за которым Страннику никак не поспеть. Это как шаг через стену, шаг на платформу 9¾, который обычному человеку не повторить, даже не представить. И даже необычному человеку — только представить. Качественное изменение. Можно ли его получить простым преобразованием из количественных изменений, которые только и доступны Страннику? Множество вопросов, которыми Странник засыпал как самого себя, так и Диану, но ответов ни у кого не было. Сначала даже толковых уточняющих вопросов, необходимых для задания направления, не было.

Руководителю необходимо удерживать ситуацию в руках, подкреплять своё лидирующее положение в обществе Эксперимента — и Страннику вновь удаётся это сделать. Интеллектуальные способности, напряжение ума, упорство, граничащее с упрямством, и доля интуиции — вот что в который раз его спасало. Ну и Диана, конечно же. Он посвятил всё своё время общению, изучению и занятиям с молодыми, совсем ещё маленьким, менее 10 лет, поколением. Он лично был с ними постоянно, как будто сам стал десятилетним, ходил на все их развивающие занятия, вместе с ними играл в детские игры, как будто ему не перевалило за третью сотню лет. Он хотел стать одним из них, чтобы они чувствовали его своим и открылись бы ему, чтобы быть равным, хотя бы равным им. Для этого потребовалось два с лишним года. Диана тоже наблюдала и анализировала детей, но внешних данных не хватало, нужно было вызвать обратную реакцию, создавать необходимые ситуации и тут искин оказывался слабее человека.

Два длинных, или коротких, как посмотреть, года занятий, игр, безделья и скрытого, напряжённого, нервного и почти безнадёжного наблюдения. Он стал таким же загорелым как все мальчишки и девчонки, с которыми он боролся на песке пляжа и, сидя в классной комнате, на просторах ментальных полей, где проходили битвы чистых разумов. Надо сказать, что этих десятилетних детей проще победить на песке, чем в области чистого разума. В промежутках между наблюдениями, когда дети спали, Странник уходил к Диане — не только, чтобы узнать от неё что-то новое, но и для физиологических изменений. Их совместное изучение подрастающего поколения давало направление изменения тела Странника, чтобы он имел физическую основу, возможность хоть как-то соответствовать детям, которых в старые времена инквизиция сожгла бы на костре. Или в будущие фантастические времена — как явное Отклонение от нормы.

Страннику начал чуть-чуть понимать их быстрые ментальные перемигивания, мысленные СМСки, перехватывать подсказки на контрольных, любовные записки на уроках и переменах. И стал учить детей правилам, этике мыслеобмена, придумывать и учить, и самому учиться. Всё-таки это были дети, и они лишь интуитивно могли создать правила для новых явлений в их жизни, той области, в которой они не могли научиться у своих родителей. Интуитивная логика и правила зачастую достаточны, но имеют и много слабых мест, которые выявляются в чрезвычайных ситуациях, когда уже ничего не исправить. Потому Странник учил детей в той области, которой они владели лучше него: вместе они учились направленности передачи, защите информации и всему остальному необходимому в новом обществе, где всё больше людей могли слушать, читать чужие мыслепередачи, а, может быть, и вторгаться в чужие умы и читать мысли.

Мир стремительно менялся, Эксперимент перешёл в экспоненциальную фазу изменений, когда предсказать скорость и качество перемен просто невозможно. Можно лишь стараться соответствовать. Результаты не могли не радовать Странника, но не могли и не настораживать. Настораживать настолько, что практически пугали. Диана, чьё развитие тоже не стояло на месте, смогла разобраться с мысленным общением, и изменить компьютерную систему управления так, чтобы она не оставалась кардинально устаревшей голосовой системой управления с голосовой обратной связью, а перешла бы на бессловесное общение с  ниуэанцами, примерно как уже давно Странник общался с Дианой, лёжа в кресле.

Чтобы угнаться за собственным Экспериментом, чтобы не упустить его в свободное плаванье Странник с Дианой десятилетиями жили на пределе всех сил — физических, психических, интеллектуальных, ментальных — всех сил, что у них были на двоих. Даже сны у Странника стали вращаться вокруг одного и того же, были забиты до предела теми же зацикленными идеями, мыслями, образами, что и днём. Иногда пробивалось горькое, болезненное чувство, страх, отчаяние, что он отстанет и будет не интересен поселенцам, как люди перестали быть интересны люденам. Как писал классик: «…в истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя. Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников».

Странник тянулся к знаниям, к новому опыту, ко всему тому, что создавалось в умах неизведанных, невиданных по своей силе умах. Он хотел быть как они, изведать все те просторы, что открывались этим молодым гениям. Он окончательно забыл обо всём прочем, весь остальной мир за пределами Колдуша для него перестал существовать. И даже сам Колдуш, его туннели, комнаты, всё это замкнутое пространство, всё это стало для Странника некоторым фоном, дымкой, на которую нет нужды обращать хоть сколько-то внимания. Его мир оказался заключён в умах, разумах и мыслях, его мир окончательно (в который раз?) перестал быть материальным. Его перестало интересовать, что там происходит на континентах, как существует, или выживает, всё остальное человечество. Живо ли оно ещё, куда зашло со своим прогрессом. Ну или регрессом, как считать. Не трогают люди забытый богами остров Ниуэ и отлично, у нас тут ментальных дел невпроворот, не до таких мелочей как человечество. И это пренебрежение никак не с связано с тем, что Странник сам стал себя чувствовать выше обычных людей, ступенькой к сверхчеловеку, нет. Странник всегда был увлекающейся натурой, особенно когда дело касается мира идеального, мира идей и фантазий. Когда Странник создал Диану и начал осваивать внутренний мир искина, во многом тоже не материальный, тогда он на долгие дни пропадал в виртуальном мире, где сплошное раздолье, пустота и возможность глобального, невиданно глобального созидания. Изучать, постигать, расти вместе с постигаемым, и снова постигать, по спиральной траектории эволюции — вот что всегда поглощало Странника чуть больше, чем полностью, вот из-за чего он мог забывать о себе, полностью погружаться в мысленно-интеллектуально-виртуальные бои, проблемы и задачи, чтобы находить красивейшие, изящные и стройно-точные выходы из всех безвыходных ситуаций.

Сейчас, когда подросло поколение людей (людей ли?) с тем, что принято называть сверхвозможностями, паранормальными способностями, Странник ушёл с головой в эту новую, не имеющую привычного, знакомого фундамента, проблему. Нерешаемое, загадочное и нематериальное — вот сочетание, от которого Странник никогда не мог оторваться, которое привлекало его сильнее, чем неодимовый магнит железо. Он не чувствовал себя ни чем-то отличным от Эксперимента, ни руководителем, он вообще перестал себя чувствовать, он становился задачей, проблемой и её решением, выходом одновременно. Он пропадал сам для себя, забывал о времени, пространстве, как будто выбывал из них. Благо он мог себе это позволить: неограниченный коротким сроком жизни и под почти всемогущей защитой Дианы. Теперь ещё и под защитой Эксперимента,  ниуэанцев, которые становились единым, неразделённым словами недопониманием, организмом. Они стали силой, какой ещё не видывала Земля. Представьте себе людское войско, которому не нужны команды, которое видит всеми своими глазами одновременно, принимает решение всеми членами сразу — и ему не требуется время, чтобы донести смысл приказа до каждого рядового. И не обязательно войско должно сражаться на кровавых поля, это могут быть и ментальные поля битв с мирозданием.

Мечты, мечты о возможностях и перспективах захватили Странника, когда подросло ещё одно поколение, и когда он смог заглянуть в их общее, но ещё не единое сознание. Заглянуть в эти бурные потоки мыслей, целый комплекс эмоций, чувств, переживаний и чистой информации, не испорченной словами, перетекающие, как горные реки в половодье, между детьми дошкольного возраста. Хотя что такое дошкольный возраст, когда в пять лет ребёнок может получить из ментального облака практически любую нужные ему информацию или даже опыт? Зачем нужна школа и университет? Нужно что-то другое… хотя нужно ли чему-то учить таких детей, нужно ли их воспитывать? Или они сами всё схватывают на лету, практически в прямом смысле этого слова. Одно твоё желание научить, воспитать уже накладывает свой отпечаток, они, эти дети, могут всё понять быстрее, чем ты будешь формулировать. Как же сложно менять привычки, сложившиеся десятки и сотни лет назад! И как необходимо их менять!

 

Обсуждения тут.

Из чахлой рощицы, которую рассекала разбитая грунтовая дорога, выехал Land Rover Defender и направился к пойме реки Оредеж — небольшой реки в Ленинградской области. Здесь, недалеко от истока, она представляла собой чистый и бурный поток, подпитываемый холодными и кристально чистыми источниками. Ещё не достаточно большая для плавания по ней, но рыбаки уже протаптывают тропинки к наиболее перспективным местам. Рыбаков в этих местах немного не столько потому, что рыба исключительно мелкая, сколько потому, что вокруг деревни, откуда уезжают жители и только летом пополняются скудным потоком столичных дачников, большинство которых предпочитали посёлки покрупнее, где ещё сохранилась инфраструктура, магазины и больницы.

В здешних краях таким центром притяжения являлся посёлок Сиверский, где за последние годы выросло несколько крупных магазинов и множество мелких организаций сферы услуг. Малый и средний бизнес развивается на удивление успешно и быстро. В соседних деревнях же дома разрушаются, домашней скотины почти не осталось, поля вдоль реки зарастают кустарником и деревьями. И только небольшие тропинки рыболовов выдают, что жизнь ещё теплится в этих краях.

Потому так не к месту смотрелась тут это шикарная машина Странника —  не новая, но проверенная, тёртая временем, обкатанная, ставшая статусом, показателем первопроходца с деньгами.

Страннику планировал как-то легализовать научные открытия, которые совершала Диана, да и провести натурные эксперименты тоже полезно, а всё это лучше всего делать под прикрытием явных научных разработок. Проводить такие эксперименты, что практически никто, даже из профессионалов, не отличит банальные от неожиданных, связанных с чем-то неизвестным научному сообществу.

Для этих целей им был выкуплен огромный участок заброшенной земли, около посёлка Сиверский, который раньше окружали многочисленные совхозы и колхозы. Где-то эти земли уже заняли коттеджные посёлки разной степени успешности, но всё больше новых лесов вырастало всего в семидесяти километрах от Петербурга. Страннику удалось выкупить, и переоформить статус, бывших полей на самом берегу реки выше посёлка по течению. На полях ничего не сохранилось, кроме старой и пыльной просёлочной дороги и тридцатилетних берёз с осинами.

Ничего нет — наилучшее состояние для  реализации очередной мечты, а Странник на этой покинутом людьми месте планировал реализовать не одну мечту, а сразу три своих фантазии. Планы, как всегда, грандиозные, на грани реалистичности.

В центре участка, сдвинув к реке, запланирован дом самого Странника, окружённый со всех сторон фруктовыми и ботаническим садами, которые ограничивались с одной стороны рекой, а со всех остальных — высокими стенами построек. Коттедж Странника — центр всего, с одной стороны, и самое изолированное место, тишайшее место — с другой.

Ниже по течению он выделил место под Институт теоретической биологии. Именно это отрасль естественным наук позволяет сделать открытия без слишком большого оборудования — новоявленный миллиардер мог позволить себе построить и коллайдер, и телескоп на орбите, но это требовало слишком много времени. К тому же, биология — то, что больше всего интересовало молодого человека, уже задумавшегося о вечном, о длительности жизни, о смерти, о счастье в этой жизни. Ему нужна была биология для личных целей и он, не задумывающийся обо всём человечестве, был готов отдать часть своих открытий на откуп, чтобы надёжно спрятать остальное. Он понимал, что современная медицина делает людей не столько здоровее, сколько счастливее, даёт возможность лучше прожить отведённые 100-120 лет. Конечно, медицина не может самостоятельно сделать человека счастливым, но уменьшить количество страданий — вполне. Потому с одной стороны сады ограничивала четырёхэтажная стена института.

Имелся в проекте и дальний прицел, совершенно иного плана, но тоже связанный со счастьем — потому вторым, симметричным по отношению к институту, зданием планировали буддийский монастырь. По мнению Странника — второй путь, взаимодополняющий, к достижению если не счастья, то избавления от части страданий. Там — физическая помощь, тут — психологическая, духовная, как две части шалаша, которые не могут стоять одна без другой.

Оба учреждения получили по большому квадратному зданию, напоминающему подслеповатый форт — наружу, особенно в сторону садов вокруг коттеджа Странника, выходили единичные небольшие окна, зато внутрь, в широкий и светлый двор здание открывалось огромными панорамными окнами и витражами. Классическая кладка из кирпича и камня дополнялась пастельными цветами и скрытыми современными деталями, обеспечивающими комфорт и удобство. Во внутреннем дворе, где создавалось впечатление, что ты попал в другой мир, бесконечно далёкий от разрушающихся деревень вокруг, можно проводить хоть научные, хоть буддийские конференции, хоть заумные лекции, хоть яркие праздники. Строгий стиль был позаимствован у старых английских университетов, потому преобладали каменные дорожки, вечнозелёные газоны и обязательный фонтан. Все удобства не только для занятий непосредственным делом, наукой или буддизмом, но и для полноценной жизни, из комплекса можно не выходить месяцами.

Последней, четвёртой и дальней от реки, границей садов Странника являлась административная постройка, выдающаяся за фронт двух домов-фортов, соединяющая их углы. В том же стиле, те же четыре этажа, тот же строгий камень и стройность окон, но меньше закрытости, свободнее вход, больше чужих. Здесь расположились управление, бухгалтерия всего и вся, прочая администрация. Самое нелюбимое Странником здание, от посещения которого он старался всегда отказываться, перекладывая обязанности на Диану.

Таким образом небольшой коттедж Странника, двухэтажный с башенкой, расположился в самом центре новой жизни, но изолированный от неё зелёной пеленой плодовых и редких деревьев, кустарников. Он мог, по желанию, быстро оказаться в самой гуще событий, быть на пике людской активности, направлять её, а мог, сделав шаг за автоматические двери, оказаться  в тишине и покое, смотреть на бабочек с цветов, стрекоз с реки и слушать пение птиц, не подозревающих, что совсем рядом люди вскрывают очередную загадку природы и собственного ума.

К научно-буддийскому комплексу от ближайшего шоссе проложили дорогу, неширокую, но добротную, с хорошим асфальтом, которая полого спускалась к реке через стихийную поросль, переходила каменный мост, ещё не успевший состариться настолько, чтобы там было комфортно поселиться троллям, и, огибая фермерское поле, подходила к административному зданию и двум большим аркам-ртам замков знаний.

Грандиозную стройку удалось закончить, насколько можно закончить стройку и ремонт, всего немногим более чем за три года. Сразу после этого парадная дорога наполнилась разнообразным автотранспортом. Сюда ехали и шикарные машины бюрократов, и старенький отечественный автопром любителей буддийских идей. Большие деньги позволили сделать небольшой институт в Ленинградской области около никому ранее неизвестного в науке посёлка центром притяжения большой науки. За счёт организаторов легко устроить конференцию с лекторами со всего мира — если всё оплачено, всё включено, почему бы не съездить, не выступить, тем более «там будут все наши» и много именитых учёных. Не типичные для российской науки деньги позволили собрать талантливых учёных, способных не только ставить эксперименты, но и вести научные дискуссии в рамках семинаров, которые проходили в специальных залах и, при хорошей погоде, во внутреннем дворе под лёгким тентом, под шелест фонтана. Эти встречи и свободные разговоры на равных быстро стали собирать учёных и студентов больше, чем выступления Нобелевских лауреатов.

Под этим прекрасным прикрытием, которое само по себе было увлекательно и полезно, Странник выводил на свет результаты исследований, сделанных Дианой. Кто-то из исследователей любопытствовал, откуда же их начальник вытаскивает такие странные темы, неожиданные, казалось бы, давно занафталинованные направления. Некоторые догадывались, что им задаются вопросы, на которые заранее известны ответы, риторические вопросы для каких-то иных, скрытых целей — слишком уж точны и конкретны были задачи и условия экспериментов. Однако, никто не возражал против участия в этой, в некоторой мере, профанации. Во-первых, это действительно увлекательно, настоящие открытия с точки зрения современного научного знания и сообщества, новое для мировой науки. Во-вторых, авторами в статьях и патентах ставились именно те, кому поручали выполнять заведомо решаемые, но глобальные задачи. Странник давал учёным всё, что им требовалось, начиная с самого низа пирамиды Маслоу, заканчивая её острой и блестящей вершиной. Потому каждый толковый учёный мог найти себе место в Институте, увлечься исследованиями на полную катушку.

Вскорости после открытия слава института распространилась по всему миру. Все читали статьи в журнале института — только там публиковали результаты — и новости об открытии в каком-то новом институте, почему-то теоретической биологии, расположенном, почему-то в посёлке Сиверский, об открытии новых эффективных лекарств от различных видов рака, о средствах от выпадения волос и наоборот для их эпиляции; выработки, после жарких дискуссий на русском и английских языках, новых концепций, пониманий того, что такое жизнь, биологический вид, живое существо, эволюция, — тут, наконец, становится понятно, почему институт так называется — какое отношение сознание, разум имеет к биологии; о дерзких разработках препаратов от старости, которые не совершенны, но уже, если доверять экспериментам на животных, даруют лишних десять лет жизни — правда, не всем, тем, у кого определённые отклонения метаболизма.

Многие открытия, те, которые не очень открытия, работали надёжнее и шире, чем можно предположить из публикаций, потому Странник ничем не рисковал, применяя их для себя, для формирования совершенно здорового и молодого тела. При этом радикальные средства тестировались и производились в роботизированных научных блоках, куда из людей мог попасть только Странник, а всем управляла — вездесущая Диана. Так что не все разработки, не все результаты экспериментов выходили на свет, доставались общественности. Странник хотел иметь преимущества, с одной стороны, а, с другой стороны, он не был уверен, что общество готово к такому неожиданному наследию технологического прогресса, что настолько резкое улучшение качества и длительности жизни положительно скажется на социуме. Многие модели предупреждали о возрастающем расслоении общества, что длинная жизнь без болезней станет доступна только элите, которая перекроет возможность пользоваться этими благами обычным людям. Появится вечно молодая правящая верхушка и ещё более угнетённая основная часть населения — ничего хорошего в этическом плане, антиутопическое будущее, которому не хватает прогресса в психологическом аспекте.

Ещё одно направление, разрабатываемое исключительно силами Дианы и Странника, заключалось в создании двустороннего интерфейса человек-электронная система, человек-компьютер. Идея не нова, фантастика полна такими интерфейсами, но в реальной жизни учёные ушли недалеко, даже с простой чувствительностью проблемы, а уж до понимания абстрактных мыслей ещё сказочно далеко. В подвалах института тестировалось несколько моделей на различных животных и электронных моделях мозга, которые имитируют электромагнитные колебания, характерные для головы человека. Однако, исследования были прерваны на стадии перехода от теоретических разработок к практике на человеке — даже в отдельных помещениях, куда был закрыт доступ для сотрудников, Странник не рискнул создавать полноценный интерфейс, в котором он так нуждался, запланировал реализовать его в другом месте.

Журнал института, который был создан одновременно с учреждением, активно наполнялся полноценными статьями, прошедшими все необходимые процедуры контроля, о всемирно важных открытиях, сделанных в институте. Никто не сомневался, что индексы журнала моментально вырастут, его станут цитировать все и везде, но в нём публиковали только свои институтские данные, ничьи больше работы не принимали. Такой журнал отчётов о проделанной работе в институте, практически междусобойчик, но с мировой славой. Никто не понимал, как деньги, всего лишь безумное количество денег, смогли создать такой научно-исследовательский феномен, институт на пустом месте, без традиций и многолетних наработок. Однако, взгляды многих научно-популярных СМИ перестали замечать что-либо, кроме Сиверского института теоретической биологии. Даже фонды, финансирующие научные исследования, приглядывались к направлениям в институте, чтобы предлагать своим зависимым учёным что-то подобное в том же русле, в надежде не отстать, рассчитывая повторить успех. Расчёт, конечно же, оказался неверным, так как никто из них не знал, что главенствующую роль играли не деньги, неограниченным потоком вливаемые в науку, а ручеёк научных идей, исходивший из круглосуточной работы Дианы над анализом уже имеющихся знаний, но забытых или пропущенных учёными со всеми света; теории, разрабатываемые в соавторстве со Странником.

Диана неявным образом присутствовала во всём институте, знала о каждом движении каждого сотрудника. Вся компьютерная сеть внутри института была Дианой, хотя пользователи даже не догадывались об этом, считая, что пользуются базовыми Windows или Unix, со всеми стандартными программами и самописными научными приложениями. И ещё удивлялись, как легко пишутся программы, как мало получается ошибок — не зная, что по ночам неспящая Диана слегка подправляет код или переделывает уже скомпилированные выполняемые файлы.

Большая часть письменного общения с начальством и администрацией внутри института, на самом деле, велась с Дианой, так же как официальная переписка вовне — всё лежало на Диане, которая умела подделывать и голоса, и стилистические особенности людей. Кроме того, она выполняла обязанности и научного консультанта, и сотрудника отдела кадров, и хедхантера, и SMMщика и, иногда, даже уборщицы. Все работы по подготовке публикаций для институтского журнала, включая рецензирование, вёрстку и онлайн публикацию, проводила Диана в одиночку, лишь изредка консультируясь со Странником.

Другая сторона, как в буквальном, так и переносном смысле, жизни Странника была не менее насыщенной. В строительстве и жизнедеятельности деньги тоже играют большую роль, позволяют достичь если не всего, чего хочется, то много больше того, что было бы без них. Однако, так же как и в науке, всего деньгами не сделаешь — люди решают всё. Тут даже Диана мало могла помочь, так как такие тонкие материи как дхаммы и закон каммы оказались вне поля её возможностей.

Когда есть готовый минимум условий — крыша, одежда, еда и медицина — быть монахом значительно проще, чем в обычной российской буддийской действительно, особенно в действительности школы тхеравады, которая совсем не так известна и популярна, как тибетско-бурятские буддийские направления. Без последователей, без мирян монаху не прожить, так как он обязан питаться подаянием. В отличии от христианских монахов, как это бывает в некоторых местах, он не имеет право зарабатывать на жизнь производя сельхозпродукцию или ещё как-то получать деньги с земли или имущества. У буддийского монаха не должно быть имущества, кроме того, что он носит с собой. Появление монастырей несколько изменило эту концепцию, но, если строго по канону, то даже в монастырях должен быть мирянин, который использует монастырские деньги — монахам нельзя владеть деньгами.

Поэтому проект буддийского монастыря, где можно жить на полном обеспечении с минимум трудозатрат, оказался популярен, правда, преимущественно у любителей халявы, которых в этой стране огромное количество. Множество людей оказались готовы постричься в монахи, чтобы жить на всём готовом в монастыре, если можно не напрягаться, не вести проповеди, а тихонько делать вид, что медитируешь в уютной келье или под деревьями на красивом берегу реки. Всё это легко предсказывалось и потому сразу же написали и ввели строгие правила, даже для мирян, которые хотели пользоваться бесплатным набором услуг. Не хочешь эти правила соблюдать, пожалуйста, но плати за проживание, питание и прочие услуги — как в гостинице. Если готов принимать участие в лекциях и медитациях, физических работах в монастыре, вроде мытья полов, то можешь проживать бесплатно, но не думай, что это будет отдых — паломничество в монастырь это тяжёлая работа над собой, в первую очередь над своим умом.

В монастыре удалось собрать полноценную сангху — более четырёх монахов с полными обетами, которые имели право стричь в саманеры и полноценных бхиккху. Ввели практики временного монашества, куда ежемесячно стригли с десяток саманер, правда количество желающих быстро уменьшилось — после рассказов тех, кто прошёл это испытание. Все думали, что это халявное улучшение каммы, а оказалось всё серьёзно, не то, к чему был готов избалованные русский человек.

Не прекращался поток обычных любопытствующих, которые интересовались буддизмом издали, просто хотели посмотреть на это северное чудо — буддийский монастырь школы тхеравада, школы южного буддизма, в чистом русском поле средней полосы или даже чуть севернее.

На обсуждение Дхаммы, учения Будды, в монастырь съезжались монахи и миряне, как из Азии, так и из европейских стран. Странник постепенно возрождал религиозные дебаты, где обсуждались те или иные вопросы учения, решалось, как правильнее толковать и переводить на другие языки. Споры случались жаркие, так как многие крупные и авторитетные монахи имели свои точки зрения на многие пункты в огромном сборнике священных текстов — Типитаке. Проводились и более спокойные мероприятия, например, совместные чтения Палийского канона, лекции монахов на разных языках.

Многие из этих событий проходили в широком дворе монастыря, где на краю, скромно, но изящно, стоял зимний сад для одного единственного дерева — дерева Бодхи, фикуса религиозного, как сказали бы соседи из биологического института, привезённого черенком со Шри-Ланки, кусочек того самого дерева, под которым Будда достиг просветления. Во всяком так говорит буддизм и это не противоречит историческим хроникам. Религиозные праздники проводились в монастыре с помпой и элементами азиатской красочности, яркости, не характерной для северной цветовой сдержанности.

Здесь же занимались скучной теорией, создавали точные определения на русском языке, подбирали наиболее точные синонимы к палийским терминам или адаптировали, если не находились готовые аналоги — эта деятельность больше всего напоминала такую же в соседнем здании, где теоретики от биологии тоже составляли свой искусственный язык и словарь для своих узкоспециальных целей. И тут так же требовалась большая вычислительная мощность, которую предоставляла Диана: буддизм — это огромный массив данные, сутт и сутр, канонических текстов, комментариев и комментариев к комментариям разных уровней, научных буддологических работ и авторских книг буддийских учителей.

Поток машин на новой дороге не менее чем наполовину состоял из тех, кто стремился не к научному, а к духовному знанию. Тех, кто стремился не только к знанию, но и к вере, хотя тут можно поспорить о том, насколько современная наука замешана на вере. При этом нашлось немало тех, кто с удовольствием, интересом и пониманием заглядывал в оба дома-форта. А вот в коттедж, что спрятался в самом центре, что утопал в цветах и деревьях, посещали единицы. Даже знали о его существовании далеко не все обитатели каменных бастионов.

Третьей реализовавшейся на этом участке русской земли мечтой Странника, самой простой мечтой, оказалась обычная жизни в собственном загородном доме. Небольшой коттедж, с элегантной снаружи и уютной изнутри башенкой — всё как он хотел. И до воды пара шагов, чтобы можно было выскочить из бани, находящейся прямо в здании коттеджа, и окунуться в прохладную быстро текущую воду. Созерцательная жизнь вдали от шума и скорости мегаполиса, современного мира. Жизнь, где нет ничего на скорости света.

Правда под домом располагался многоуровневый подвал, где хранился основной мозг Дианы и небольшой зал для наиболее близкого и свободного общения с ним. Мозг — это не только процессоры, вычислительная способность и оперативная память, но и постоянная память, органы восприятия, моторные нейроны — система значительно сложнее, чем обычные компьютеры или дата-серверы. И всё это хранилось в надёжно изолированном пространстве, куда попасть мог только Странник.

Забывал об этой секретной части Странник легко, правда так же легко вспоминал, когда просыпался утром в большой мягкой постели, когда рядом мило спала молодая, на пределе разрешённого возраста, красивая девушка, а за плотными занавесками — сквозь зелень листвы — пробивается жаркое летнее солнце. Или нежно весеннее. Или суровое, но тёплое зимнее солнце искрится на снегу на подоконнике. Когда после вкусного завтрака и крепкого кофе можно выбежать на улицу и прыгнуть в ледяную воду реки или просто обтереться чистым свежим снегом, в зависимости от сезона. Когда можно… всё, что захочется.

Провести семинар, обсудить пару новых направлений исследований, сходить на часовую сидячую медитацию, а потом сменить интенсивное общение на одиночество — прийти домой, принять горячую ванну, велеть всем разойтись и пойти с книгой в башню, чтобы листать страницы, смотреть на белые ночи, пить зелёный чай и закусывать восточными сладостями.

Не жизнь, а сказка, но Странник одинаково сильно увлекался идеями и быстро остывал к ним: мечта реализована, желаемое достигнуто, что тут ещё делать? Нужно двигаться куда-то дальше, воплощённая мечта уже не мечта, а реальность и, как любая реальность, скучна и примитивна, не идеальна. Нужны новые мечты ещё не испорченные действительностью, новые устремления, новые горизонты, за которые хочется заглянуть. Да, пожалуй горизонт — это то, что нужно Страннику: некая никогда недостижимая мечта, к которой можно всегда стремиться и быть в дороге — как и положено страннику.

Рутина же, даже если она столь приятна, как жизнь в новом доме, двухэтажном с башенкой, в доме среди садов — фруктового и ботанического, в доме, который как крепостными стенами окружён реализацией его двух других мечтаний, становится нудной уже через пару месяцев, если её не разнообразить, скажем, ролевыми играми с девушками.

Двух других мечтаний… Мечтаний всей предыдущей жизни. Вот это слово — предыдущей — является тут определяющим. Это предыдущая жизнь, прошедший этап. Прочитанная книга, возможно очень увлекательная, не оторваться, но прочитанная, а значит потерявшая первоначальную прелесть. К ней можно будет вернуться, полистать, даже перечитать, чтобы снова погрузиться в атмосферу, но это будет уже не то, иной взгляд, иное понимание. И значительно меньшее очарование.

Странник прожил эти километры строк, прошёл через них — и изменился, впитав каждой порой своего тела каждое слово, каждую точку. Изменился и мечты прошедшей жизни уже не его мечты. Да и как мечты могут быть тем, за чем нужно лишь протянуть руку и сорвать с дерева. Нет, это пройденный этап, дорога за спиной, а Странника всегда интересовала та часть дороги, что перед глазами, которую он ещё не прошёл.

Так что сидя в уютной, изнутри, башенке, Странник пил чай, смотрел на почти закат, листал книгу, но мыслями был уже далеко.

 

Обсуждения тут.

Колдуш рос, точнее, вгрызался в остров, быстро, если судить объективно, а не так, как это делал Странник. К тому времени как следующие сухогрузы пришли на Ниуэ, часть подземных помещений посёлка уже обжили, под землёй появились склады и производственные помещения. Для обеспечения Колдуша энергией по всему острову ставили ветряки, многочисленные солнечные батареи. Немалый упор был сделан и на приливные электростанции близ скалистых берегов острова. Так что Эксперимент начинал жить полной и независимой от прочего человеческого мира жизнью, люди знакомились, сдруживались, находили общий язык, вместе обживали не самое простое жизненное пространство под и на земле. Пока не было полного самообеспечения продуктами, но и к этому стремились. Как и к тому, чтобы вообще стать полностью самостоятельными и самоизолированными от прочей человеческой цивилизации. Это нужно было не только для упрощения Эксперимента, для его чистоты и красоты, но и для того, чтобы скрывать некоторые нелицеприятные детали, просачивание которых в прессу наделало бы много шума и проблем. Первый шаги на Ниуэ подробно описывались в новостях по всей планете, ходило огромное количество слухов и сплетен про Эксперимент, но никто ничего не знал доподлинно. Однако, события развивались медленно и интерес публики, требующий каждый день чего-то нового, быстро угас, переключился на более близкие и животрепещущие темы. Кому какое дело, если где-то там на забытом острове в Тихом океане кто-то занимается евгеникой, если этот эксперимент затягивается на десятилетия и нет ярких картинок каждый день? Интерес пропал, а евгеника продолжалась.

И уже совсем скоро, особенно  субъективно, с точки зрения участников Эксперимента, родился первый местный гражданин Колдуша — первый ребёнок в рамках Эксперимента, первый ребёнок-ниуэанец смешанных кровей. Он был наполовину русский, наполовину филиппинец. Половинчатый, как всё первое поколение поселенцев, родившихся на Ниуэ. Второе поколение, практически всё, планировалось четвертинчатым — бабушки и дедушки должны быть разных рас или хотя бы отдалённых друг от друга народов. А дальше планировались ещё более сложные смеси, о долях и примесях в которых могла разобраться и проследить только Диана.

Но это ещё не всё о первом ребёнке в Эксперименте. Как можно догадаться, его родителями стали Странник и Крис. Как и подобает, первая семья принесла первенца, первый плод Эксперимента. Странник был безумно рад мальчику, наверное, даже больше Крис, но он же вызвал и весьма неоднозначные чувства. Дело в том, что нельзя сказать, что Странник так уж хотел детей, это шло вразрез с его жизнью, его образом мыслей. Ведь семья и дети — это прикол, на который должен встать странствующий корабль, это тихая бухта счастья, которую Странник не искал. Он плохо представлял, что ему делать с детьми. Зачем они ему, у него не было отцовского инстинкта, они не являлись для него целью в жизни. Продолжение рода? Зачем? Оставить после себя след? Так он планировал оставить его иначе, значительно более существенный след.

Но ему нужны были дети, как минимум по двум причинам: он руководитель проекта и должен показывать пример. С другой стороны, он хотел добавить свои гены в Эксперимент, чтобы в этом смешении, в этом генетическом вареве осталась доля и его генов. Пусть и не гениальных, пусть весьма странных, но, может быть, именно щепотки этой странности и не хватает для идеального вкуса ирландского рагу геномов.

Странник был счастлив в своей стандартной квартире с Крис и сыном, но он стал чаще выбираться наверх не по делам, а чтобы подышать свежим воздухом и побыть в тишине и покое подальше от людей, любых людей. Он любил и жену, и ребёнка, и, казалось бы, всё было хорошо. Однако всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и Странник прекрасно это знал, хотя иногда предпочитал об этом не вспоминать. Например, лёжа в объятьях любимой жены или качая на руках младенца.

— Это же будет не единственный наш ребёнок? — Как-то раз спросила Крис, когда они, уложив сына, лежали в кровати. — Я бы хотела ещё дочь.

Она уже успела почувствовать если не холодность мужа, то отчуждённость по отношению к ребёнку. Он играл с ним, ухаживал, всегда помогал ей, когда Крис не хватало времени или сил, но делал это как-то… отстранённо, как будто это его обязанность, как будто по принуждению. Она боялась, что Странник не согласится на ещё одного ребёнка, а ей этого так хотелось.

— Конечно, нет. Ты готова к ещё двум? Я всегда мечтал иметь троих детей. — Не раздумывая ответил Странник.

Он всегда был так спокоен и расчётлив, что Кристина никогда не могла понять, насколько он серьёзен, когда шутит, а когда что-то делает просто потому, что чувствует себя обязанным так делать. Нет, он не врёт, она это точно знает, но почему он так говорит, не понимала очень часто. В этом случае Странник заранее заготовил ответ, ожидал такой вопрос. С одной стороны, он считал, что с тремя, или даже большим количеством, детьми будет проще, они будут заниматься друг другом и требовать меньше внимания. С другой стороны, чем больше детей, тем больше вклад в генофонд Эксперимента, тем выше шанс, что в него попадут нужные для проекта гены. Именно потому он остановился на числе три.

Первый ребёнок — радостная весть, праздник для всего Колдуша. Второй — тоже. И третий. А дальше, благо рождения пошли кучно, это перестало быть праздником, превратилось в рутину, как и в обычных городах. И через какие-то десять лет уже мало кто мог разобраться в том, какой же расы дети в этой стайке, что бегает почти голышом вокруг искусственных бассейнов и речушек на границе города и ферм. Естественных водоёмов и рек в Ниуэ нет, слишком пористая порода образует остров, но длительные усилия и привозные материалы создали вдали от моря первые пресные водоёмы столь необходимые для радостного детства и юности. Да и все остальные любили посидеть, полюбоваться закатом на берегу пруда. Дети же резвились там целый день, а единообразный загар и грязь скрадывали многие ещё оставшиеся расовые различия.

Взрослые привыкли к расовому разнообразию в Колдуше, и ни разу не возникало проблем в связи с цветом кожи. Дети с самого рождения привыкли к тому, что цвет кожи такой же переменный признак, как и цвет одежды, что он важен разве что с точки зрения эстетики и никак не связан с личными качествами человека. В третьем поколении, где все дети стали представителями смешанной расы со схожими чертами лица, одинаковыми волосами и цветом кожи, отличный, чистый цвет кожи даже стал вызывать удивление, но мышление уже не понимало, как можно связать цвет кожи и особенности мышления.

Особенности мышления всегда интересовали Странника, он часто думал о них, например, сидя на складном стуле где-нибудь на склоне холма, наблюдая со стороны за жизнью Колдуша. Ему часто не давал покоя вопрос, табуированная в европейском обществе тема, которую он своим Экспериментам отчаянно поднимал.

Евгеника — искусственный отбор людей. Почему мы считаем, что искусственный отбор подходит для собак, кошек, коров, но не годится для человека. Может быть, это всё из-за создания по образу и подобию, потому что у человека есть душа и его нельзя ставить в один ряд с животными? Человек не был создан Богом, а произошёл от обезьяны — давно доказанный тезис, но даже те, кто с ним согласен, кто его создавал, пытаются придумать поводы, чтобы не быть похожими на обезьян.

Почему общество так резко против евгеники? Бояться потерять свободу блудить с кем захочется?

Общество запрещает евгенику, но отбирает, по интеллекту(!) отбирает, тех, кто сможет получить высшее образования, хорошее место в жизни и перспективное потомство. Конкурсная основа — это разве не отбор по искусственным параметрам?

На каждой высокооплачиваемой работе идёт отбор тех, кто достоин того, чтобы получать большую зарплату и иметь возможность стать более приспособленным: оставить больше детей, более сытых и здоровых детей, которые смогут получить качественное образование и пойти по стопам родителей.

Общество запрещает евгенику, но разрешает взгляды, что нужно находить себе пару только среди людей своего же уровня, своего круга и страты. Да, мы напрямую не запрещаем браки рабочих с интеллигенцией или представителями других рас, но определённое давление, особенно в религиозных обществах, есть, не говоря уже про браки с зэками и людьми с генетическими отклонениями.

Где проходит грань между разрешённым искусственным отбором и его запрещёнными формами, которые принято называть евгеникой? И почему эта грань именно там, где она есть?

С другой стороны, продолжал размышлять Странник, почему мы считаем, что породы животных нужно поддерживать и улучшать, а человеческую не нужно? Опять эта двухтысячелетняя традиция считать человека идеальным, потому что он создан по образу идеала? Почему никто не задумывается над этичностью выведения молочных пород коров, а выведение женщин с большой грудью, которая так нравится мужчинам, — аморально? Почему выведение красивых кошек — норма, а красивых людей — зашквар? Почему выведение умных и обучаемых пород собак — это то, что нужно, а таких же умных и обучаемых студентов — не дай боже? Селекционеры прекрасно знают, если породу не поддерживать, давать собакам спариваться как угодно, то порода теряется, признаки растворяются, и получается что-то среднее, напоминающее предковую форму. Форму, наиболее приспособленную к дикой природе и борьбе за существование, а не к жизни в квартирах. Почему же люди думают, что они не такие? Они, мы — люди, могли бы лучше адаптироваться к современным условиям, если бы занимались евгеникой.

До сих пор у людей где-то в подкорке сидит мысль, даже целый гомункул, который упорно твердит: ты не такой как все, ты идеален, тебе не нужно меняться, ты не животное.

У Странника родилось пятеро детей, они не смогли остановиться на трёх, замечательных как на подбор детей, три мальчика и две девочки. Они играли вместе со всеми остальными детьми, а Крис со Странником любили сидеть на солнышке и наблюдать, как они играют. Но дети, особенно свои, необычайно быстро растут… Странник считал их своими, он чувствовал родную кровь, они были на него похожи, но слишком часто он ощущал их чужими, просто детьми, никак с ним не связанными. Нет, он не был с ними холоден, даже Крис, внимательно следящая за отношением отца к своим детям, не могла бы его в этом обвинить. Он искренне их любил, обожал и был с ними предельно ласков, заботлив и нежен. Но где-то глубоко свербила глухая гнусная мысль: это лишь материал для Эксперимента. Ещё одну деталь он не мог до конца проследить: они не были, и не могли быть, ему полностью подконтрольны, как Диана, потому они отвергались как часть себя, становились чужими и даже в чём-то опасными, чуждыми.

С другой стороны, всех детей он считал отчасти своими, все они дети его Эксперимента, так что он ко всем относился с ласковой любовью, но какой-то спокойной любовью, которая была видна только в процессе общения. Стоило ему отойти, отвернуться от детей, и уже нельзя было найти и следа той любви у него на лице. Любовь скорее к объекту, чем к живому человеку, любовь без привязанности, без единения и ощущения родства.

Да, уже через каких-то десять лет остров Ниуэ стало не узнать. Если обходить его морем, то он покажется покинутым, безжизненным. Все контакты с миром оборваны, порт уже два года пустует. Прибрежные постройки заброшены, последние местные жители, которые не участвовали в Эксперименте, давно вывезены. Приливные электростанции сделаны незаметными для незнающего глаза, их фермы и тросы прячутся в прибрежных скалах. Ветряки спрятаны за высокими склонами острова. Тихий, заброшенный людьми и цивилизацией остров, возвращающий все права природе, которая уже начала показывать свою силу на пирсах порта и домах Алофи. Интерес прессы давно пропал, люди хотят свежих горячих новостей, а с Ниуэ их давным-давно нет, никого уже не интересуют редкие журналистские упоминания острова и Эксперимента — человеческая память очень коротка, даже важные общественные процессы перестают вызывать ажиотаж буквально через пару лет как они становятся рутиной.

Если пролететь над островом по воздуху, то можно увидеть, что внутри него, под прикрытие склонов, существует небольшая цивилизация, разумная жизнь. Можно увидеть строгие прямоугольник полей и садов. Можно увидеть блики многочисленных небольших водоёмов, которые окружают все посадки — это амбициозный, монументальный проект по созданию больших запасов пресной воды на острове, включающих большое озеро и полноценную реку, где можно было бы выращивать всё разнообразие речных и озёрных видов рыбы.

Но всё, что можно увидеть с воздуха или из космоса, — лишь малая часть активной деятельности людей на острове. Нужно заглянуть внутрь острова, чтобы получить всю полноту картины этой странной, замкнутой жизни Эксперимента.

Колдуш представлял странную смесь аскетической строгости и минимализма, характерных для Странника, с последними достижениями науки и прогресса, которые во многом были достижением конкретно Дианы, и тоже любимы Странником. Лишь местами простые и строгие панели стен были украшены цветами и картинами — лишь местами была дана воля женским рукам и вкусам. Нет, просторные коридоры и комнаты Колдуша не были похожи на гарнизон или казармы, нет, они скорее походили на пещеру аскета, которые не задумывается и, что важно, не обращает никакого внимания на эти «излишества». Для него важно функциональность, ну а какая функциональность у красивой вазочки со свежесорванными, ещё прекрасно пахнущими полевыми цветами на маленькой плетёной тумбочке в коридоре? Только мешает проходу и проносу больших, громоздких вещей. Ну и может вызывать аллергию, между прочим. Хотя уже в первом поколении новых  ниуэанцев аллергия стала большой редкостью, а потом и совсем сошла на нет. Так что большинство вещей в Колдуше было подчинено функциональности и принципу простоты, особенно в начале Эксперимента. Позднее это противоречие отпало сам собой.

Со времен Колдуш менялся, обживался, каждое помещение, каждый коридор, каждый зал приобретал свою уникальность. И если, раньше попадая в один из больших залов Колдуша было легко запутаться, в какой же ты попал, то за десять-пятнадцать лет накопилось множество мелких деталей, которые характеризовали людей, живущих и работающих в зале и вокруг него. Кто-то поставил пальму, которая радовала всех кокосами, кто-то сделал красивую резную мебель из красного дерева. Даже просто по запаху, с закрытыми глазами можно было определить в какую часть Колдуша тебя занесло. Пусть и невелико население Колдуша, пусть оно целенаправленно смешивается, но при этом каждый подземный район получил свою атмосферу, индивидуальность, своё настроение и стиль.

Объединяющим элементом Колдуша являлась компьютерная сеть, управляющая всем и вся, руководящая всеми процессами в городе. Она была настолько обширна и настолько хорошо всё знала, что многие горожане даже доверяли ей выбор еды на завтрак. Утро начиналось с будильника, в рамках которого система рассказывала последние новости и напоминала актуальные события предстоящего дня, расписывала распорядок дня, задачи на день, назначенные встречи и так далее, ничего не случалось вне неё. Вся жизнь Колдуша находилась в руках компьютерной системы, так же как она сама полностью подчинялась Диане, большую часть времени присоединённой к городской сети и лежащей в каменной нише тут же рядом с Колдушем. Ниуэанцы ни шагу не могли ступить без решения системы, с них сняли необходимость принимать решения почти обо всём, и, конечно же, сняли ответственность. Даже то, с кем заводить детей решала система — ведь это и была главная цель Эксперимента. Лишь некоторые вопросы специально выносились на общественное обсуждение, на дискуссию и референдум, чтобы хоть какие-то умения решать и принимать ответственность оставались у людей. Старшее поколение, то, кто не родился в Колдуше, иногда возражали против такой системы, против интеллектуального и психологического рабства людей, их зависимости от машины. Новые ниуэанцы, те, кто уже родился тут, и не знали другого устройства мира, оставались довольны, что за них всё решают, и жили в своё удовольствие. Человек устроен так, что думать — это тяжело и энергозатратно, поэтому, если за него начинают всё решать, он не слишком сопротивляется, особенно если при этом закрыты все базовые потребности. Молодёжь работала, веселилась, размножалась в своё удовольствие — воспитание и обучение в детстве очень сильно определяют взгляды человека на мир, в данном случае, свою виртуальную руку к этому приложила Диана, участвующая в воспитании не меньше родителей, так что Эксперимент успешно шёл своим чередом.

Лишь иногда Странник встречался со старейшинами Колдуша, обычно на свежем воздухе, и обсуждал так ли уж хорошо всё идёт, туда ли меняются люди. Многих волновал образ жизни местами приближающийся к растительному.

— Нельзя же так, люди перестанут решать, как жить, разучатся самостоятельно направлять свою жизнь.

— Моим взрослым детям пора решать, как жить дальше, но они ещё совершенно как дети, живут сегодняшним днём. Я предлагаю им выбрать себе профессию, а они только отмахиваются — куда спешить, батя, Диана скажет, когда нужно будет. Скажет она и какую профессию выбрать! Разве это дело?

— А что, Альфредо, лучше, чтобы вы выбрали профессию для своих детей? Не зная, что им на самом деле нравится, не зная, в чём они сильнее всего?

— Но это же мои дети!

— Вот потому у нас и царство искина. Решения принимаются не на основе традиций и эмоций, а исходя из рационального расчёта, полноценного анализа человека, за которым Диана наблюдает в течении всей жизни. Никто лучше неё не знает всех обитателей Колдуша. Даже сами себя люди знают хуже, чем их знает Диана. И это самое проблемное место — человек не знает и зачастую не хочет знать и понимать самого себя.

— То есть вы считаете, что традиционное общество плохо устроено, что там всё криво работает.

— Нет, не криво, но не оптимально. Социальные процессы, устои общества складывались вслепую, эволюционно: традиция помогает обыграть соседей, значит за неё надо держаться и сохранять в веках, но никто не знает, что это не самая лучшая традиция, пока не появятся соседи с лучшей, которые выиграют в эволюционной гонке и распространят эту новую традицию. Наука, например, победила религию, мифическое мышление, но кто сказал, что это самый правильный способ мыслить и познавать мир? Пока ничего лучше не придумали, но возможно же. Надеюсь, мы его и придумаем. Потому всё старое нужно отбросить, оно мешает мозгу воспринимать новое — искать и создавать новое.

— Сначала всё сломать, чтобы потом когда-нибудь построить новое?

— Нет, Фидель, новое уже есть — Диана, цель Эксперимента, но мы не можем перепрошить умы людей, нужно менять людей, а они это очень не любят делать, потому нужно менять из поколения в поколение, обучать детей и с каждой генерацией всё дальше уходить от прошлого, всё ближе к будущими. Так идёт наш Эксперимент.

Это движение Странник мог наблюдать и проверять сидя в Диане, слившись с ней сознанием. Он мог открыть таблицу родственных отношений всех жителей Колдуша, — живших, живущих и будущих жить когда-нибудь. Огромная сеть, сконцентрировав внимание на любой её части, выдававшая ещё большее количество информации об участниках Эксперимента. Всегда под рукой статистические выкладки, всевозможные анализы и расчёты, предсказания. Почти бесконечный объём информации, всё возрастающие мощности Дианы позволяли делать точные предсказания развития событий в рамках Эксперимента. Это не была в полной мере психоистория, как её придумал и описал Азимов, но лишь её фрагмент для замкнутой группы людей, о жизни которых известно больше, чем люди сами знают. И работала они лишь до тех пор пока была группа людей…

Дети выросли, и Крис уже грелась на солнышке глядя не на своих детей, а на своих внуков. А ещё она сидела на скамейке, подложив мягкий плед, потому что силы понемногу её покидали, со старостью не научились бороться (и не собирались учиться). Нет, у неё ещё хватало сил делать приёмы на всю семью, даже удавалось строить всех внуков, которых с каждым годом становилось всё больше. Она ещё могла запомнить всех их по именам! Но она чувствовала, что уже отстаёт от Странника, остающегося всё так же молодым, как и раньше.

— Любимый, почему ты не стареешь, как я? — Совсем-совсем тихо говорила Кристина, положив седеющую голову мужу на плечо, когда они засыпали в своей спальне в Колдуше.

— Потому что… — Странник не знал, что ему ответить любимой Крис, которая старалась как можно незаметнее смахнуть ненужную слезу.

Он любил её и ценил, дорожил ею. Он мог бы продлевать ей жизнь очень долго, как себе. Вроде бы ничего не мешало ему в этом, технически всё необходимое было, но он был странник и не мог себе представить, что он идёт по своей дороге, своим путём не один. Он любил её, да, но свобода и путь, то, что складывается в странствие, было ему дороже. Он просто не представлял иначе. Брак, дети, все эти социальные обязанности и требования тяготили его. Он любил всё это, но что-то постоянно толкало его от, как будто ноги жгло от того, что он остаётся на одном и том же месте дольше одного дня. Как будто проклятие какое.

Много ночей провёл Странник в раздумьях, пока Кристина тихонько спала рядом. Он пытался раскопать, проанализировать всё, что чувствует, и удостовериться, что всё правильно делает. Сложно решить, так как решение субъективно, нельзя однозначными научными методами раскроить и найти сердцевину, истину однозначную, непреложную. Иногда мелькала мысль, нет ли тут влияния Дианы, не ревнует ли она и как-нибудь незаметно влияет на его сознание, его решения, касающиеся Кристины. Крайне маловероятно, но отметать от не решался, хотя потом, он понимал, эти мысли будет не скрыть от самой Дианы, но она же искин, а не человек, так что зачем скрывать. Но советоваться с ней он не решался, понимал, что это слишком человеческий вопрос, который он может решить только самостоятельно.

Многочисленные бои с собственным разумом научили Странника разбираться в закоулках своему ума, но тут была непривычная область работы, иррациональная, эмоциональная (он мельком подумал, что эту иррациональность можно будет использовать в виде особой тактике в будущих тренировках) и много неоднозначных положений, который невозможно интерпретировать каким-то одним способом. Кристина — самый близкий и родной человек, практически часть его, но… Диана всё же ближе, вот она точно — часть ума и тела Странника, продолжение его во всём и везде. Кристина — совсем не такая, в чём-то, конечно, лучше, но… не то.

Он отчётливо понимал, что момент разлуки всё приближается, видел, как стареет жена, часто порывался предложить ей омоложение с помощью Дианы, но каждый раз слова застревали в горле, как будто он предлагал что-то аморальное, запрещённое. Табу — вот как сформулировал Странник это сложное ощущение. Табу на то, чтобы кто-то ещё приобрёл бессмертие. Что-то очень глубоко спрятанное в его уме, он раньше и не знал, что там есть такая глубина, запрещало ему делиться богатством своих лет. Он мог бы начать копать шахту, дойти до этих страшных глубин и узнать, что же там, но его останавливало то, что у него нет душевных сил спорить с этим табу, не было в нём того, чтобы однозначно противилось бы этому табу. Всё его естество покорно соглашалось и даже одобряло этот запрет, поддерживало его одиночество в веках.

Размышления тянулись и тянулись, лишь к семидесятилетнему юбилею Кристины Странник решил оставить всё как есть, чтобы вновь уйти от общества, стать больше наблюдателем, чем участником, больше направляющим, чем движущимся.

 

Обсуждения тут.

Следующий период развития Дианы можно обозначить как облачно-сетевой. Начался он с малого: Странник купил ещё один компьютер, примерно такой же мощности, б/у, и соединил с Дианой. Через сутки она полностью освоилась с новой территорией и новыми мощностями. Странник даже подключил второго провайдера, чтобы Диана имела два независимых выхода в мировую сеть.

Увеличение мощностей компьютеров и скорости интернета нужны были для получения и обработки огромного количества информации — то, чем увлекался Странник и на что он тратил много времени. Собрать данные легко, простым скачиванием, но обработать их и получить на выходе что-то ценное совсем не так просто как хотелось бы. Наверное, это и хорошо, иначе бы мир стал бы совсем прозрачным, и каждое действие прочитывалось бы с лёгкостью. Придумать алгоритм анализа входящей информации, так чтобы потратить на чтение не часы, а десять минут, и сразу всё узнать — разве это не мечта?

Работа требовала много сил и времени, потому, чтобы была возможность не отвлекаться от любимого дела, от любимого детища — Дианы, Странник сделал одним из первых приоритетов монетизацию своей деятельности. Как Диана может зарабатывать в интернете? Виртуальный секс — это она может, Странник проверял, но это довольно узкий рынок, мало клиентов, много не заработаешь, даже если вести одновременно десятки чатов. Нашёлся способ значительно проще — торговля на бирже. Уже тогда эту торговлю можно было вести через интернет и личное присутствие человека не требовалось, если машина сама может покупать и продавать. Различные программы для работы на бирже появились очень быстро, и они обладали огромными преимуществами перед человеком, например, скоростью выставления ордеров, различными подсчётами или тем, что могли круглосуточно следить за торгами и выставлять по мере необходимости новые ордера, но у них всегда был и есть большой минус: торговые боты не читают новости и не могут самостоятельно выбирать стратегию торговли, не знают когда нужно слить перед тем, как негативная новость про компанию станет известна массам, или наоборот закупить, если событие позитивное. А Диана умела не только читать новости, но и взламывать сервера — узнавать новости до того, как они публикуются. Или даже создавать новости, но об этом позже. Ещё важнее то, что она могла проанализировать события, как частные, так и глобальные, и предсказать влияния на биржу до появления даже первых намёков на новость. То есть то, чем увлекался Странник, позволило повысить эффективность торгов.

Для запуска всех этих торгов Страннику пришлось поднапрячься, почитать про биржи и торговлю и, самое для него сложное, лично пойти к брокеру, открыть счёт. На это ушли последние сто долларов, но Диана быстро и без существенных потерь освоилась, предварительно потренировавшись в учебных программах, начала приносить доход, счёт стал быстро пополняться, позволяя снимать по чуть-чуть для заказа пиццы, когда Странник не хотел отрываться от компьютера даже для похода в магазин. Жизнь начала налаживаться.

Двух компьютеров и двух телефонных линий для выхода в интернет стало не хватать, стабильность соединения не всегда соответствует требованиям. Можно развернуться и на заработанное Дианой купить что-то лучше, заказать оптоволокно, в конце концов, хотя в те времена это была роскошь для избранных. Странник решил пойти другой дорогой и сделать Диану частично распределённой: арендовать сервера у Гугла или Амазона она могла и сама, Странник уже дал ей данные кредитной карточки, куда выводил деньги с биржи. Освоение облачных пространств произошло практически моментально и Диана перестала зависит от стабильности российских систем связи. Не вся, конечно, но блоки по сбору и анализу информации начали работать на одних серверах, кусочек Дианы, ответственный за торговлю на бирже, — на других. Такая узкоспециализированная выносная голова, чтобы не забивать рутиной основные процессоры.

Очень скоро Странник столкнулся с новой проблемой — объёмы торговли стали неприлично большими. Кому-то могло стать интересно, как вчерашний студент стал столько получать на бирже и выводить через брокера. Налоги он добросовестно платил, но это только могло привлечь дополнительное внимание. К тому же, если проанализировать его торги, то любой грамотный специалист поймёт, что без инсайдов тут дело не обошлось и захочет взять дело в свои руки, что обернётся малоприятными последствиями для Странника. Нужно уходить от официальной торговли, подумал Странник, пора перестать светить своим именем. Как это сделать?

С имеющими суммами уже можно напрямую выходить на международные биржи, но не под своим же именем это делать, а нанимать кого-то Страннику совершенно не хотелось. Остался один вариант — покупка документов, чёрный рынок, даркнет. Так как это путь через интернет, то за дело взялась Диана. Браузер TOR имплементировался моментально, зона доступного интернета ещё расширилась, увеличился поток новой информации. Здесь снова пригодилась распределённость Дианы по миру: зачем же входить с домашнего компьютера, даже со всеми мерами предосторожности, остаётся шанс, что отследят. Диане не нужно было заходить в интернет, так как она уже была там — вот существенное отличие от человека. Она сама была распределена как Сеть, как веб, могла перекидывать данные в любую часть мира, запутывать следы как угодно долго. Диану невозможно отследить, так как ниточка, по которой бы за ней пошли, привела бы в никуда. Можно сказать, что запросы начали возникать в самом интернете, у пользователя, который искал вход в даркнет, не было физического адреса, его не найти на карте. Абсолютная безопасность, что особенно важно при работе с криминальным элементом.

Как раз у этого элемента и был куплен полный комплект документов. Диана создала десяток личностей, которые имели паспорта, ИНН, водительские права и все прочие дурацкие документы, которые есть у обычного человека. Понятно, что Диана не могла воспользоваться водительскими правами, но их наличие увеличивало достоверность личности. При появлении поликлиник с электронными медицинскими карточками, оказалось, что личности Дианы даже иногда болеют и лечатся. Комар носа не подточит.

Конечно же, эти личности имели номера телефонов, которыми они активно пользовались, чтобы получать СМС из банков или даже они сами звонили и голосом подтверждали, что операции совершили действительно они. Мир становился всё больше цифровым, и это крайне радовало Странника, так как позволяло всё перекладывать на несуществующие, но чрезвычайно широкие и мощные плечи Дианы.

После этого Диана смогла развернуться, вошла в полную силу. Сотни арендованных серверов работали на полную, её искусственный интеллект захватил безумные мощности и создавал нечто напоминающее интернет в интернете. Или паразита, который использует возможности хозяина для своего развития, правда паразита оплачивающего все свои счета. Игра пошла настолько по-крупному, что Странник слабо представлял такие числа. Все биржи, куда можно было подключиться через интернет с помощью виртуальной личности, вошли в оборот. Конечно, Диане очень скоро стало не хватать российского гражданства и постепенно она научилась представляться подданными практически любой страны. И все эти люди для государств являлись даже живее и полноценнее тех реальных, которые получают зарплату в конвертах и живут своим огородом.

Страннику оставалось лишь получать переводы на анонимную карточку, буквально копейки, достаточные для пропитания и простой одежды. Его никогда не интересовали понты, а для театрализованных выездов и подобных представлений он ещё не был готов — недоставало безопасности. Так что он продолжал жить всё в той же квартире, покупать всё ту же одежду, его финансовое благополучие практически никак не сказалось на его образе жизни и внешнем виде.

Заказывал очередную пиццу и продолжать развивать Диану, её интеллектуальные способности и профили деятельности. Так же как нельзя сказать, где находилась Диана, так же нельзя утверждать, что она написана человеком. Она уже давно ушла от примитивного C++ и прочих человеческих языков программирования. Как устроен код Дианы, знала лишь она, а взломать его мог только другой искин, как стали называть в литературе самостоятельные искусственные интеллекты, которых ещё не существовало.

Усовершенствованный код, развивающийся, на начальных этапах по эволюционным принципам, а затем — по принципу разумного творения, оказался значительнее эффективнее всего того, что создавал человек до этого. Ну и просто Диана использовала ресурсы всемирной сети значительно разумнее, чем большинство людей, а потому расширялась с убивающей скоростью. Скоро не осталось в интернете кусочка, где она бы не побывала, края, который не изведала, строчки, которую бы не прочла. Уже можно было бы заменить весь интернет Дианой, возможно, никто бы и не заметил, но у Странника не было такой цели, тем более ей стало тесновато в сети.

Так заманчиво: сделать всемирную сеть, полностью контролирующуюся независимым интеллектом, которой будет пресекать преступления, блокировать посты с фейковыми новостями и лженаучными советами, закрывать сайты с запрещённым содержанием. Да что угодно можно делать, хоть проводить всеобщие голосования с проверкой личности по видео, аудио, отпечаткам пальцев — всей той информации, что поставляет смартфон. Мечты, мечты — но мечты не Странника.

Он стал использовать другие возможности: поисковик Гугла или Яндекса за секунду находит страницы, соответствующие запросу, а Диана за это же время — обрабатывает информацию и выдаёт готовые выводы с анализом достоверности. Поиск по картинке, поиск чего угодно, хоть человека, хоть цветочка, хоть птицы по её пению — проще простого с той же скорость. Распознавание человека — вообще ерунда, особенно учитывая, что для Дианы перестали существовать закрытые аккаунты соцсетей или закрытые папки на фотостоках, частных файлохранилищах. Есть анекдот про то, как китайцы взламывали сервер Пентагона: «Китайские хакеры взломали сервер Пентагона по заранее рассчитанному алгоритму. Каждый китаец попытался войти, используя пароль maodzedun. На 232591345-й попытке сервер согласился с тем, что у него пароль maodzedun.» У Дианы был свой подход, но чем-то неуловимым схожий, возможно тем, что все сервера соглашались её пропустить внутрь. Очень удобно и так же опасно, если попадёт в чужие руки, но от этого Странник делал многочисленные системы защиты, включая набор этическим правил в искине. Это не было нарушением основных законов робототехники, но некоторое их ограничение, то, что можно назвать разумными рамками применения. Пока Странник использовал весь этот бескрайний объём информации только для личного пользования, зачастую — в развлекательных целях.

Тем временем Диана стала агрессивнее играть на биржах, сначала на грани, а потом уже и за гранью дозволенного и принятого. Если бы была возможность её отследить, то во многих странах её бы с удовольствие посадили на много лет. Создать фейковую новость, подкинуть её в крупную СМИ как инсайт, продать на пике, скупить на дне — Диана развлекалась как могла. Даже создала несколько журналистов, очередные виртуальные личности, которых устроила в значимые интернет-газеты, чтобы те писали хорошие статьи, а — иногда, в нужные момент — фейки или, что ещё лучше, самосбывающиеся предсказания. Ведь если убедительно объяснить по каким причинам курс на акции компании вырастет, то он действительно вырастет — из-за тех, кто захочет на этом заработать. Только нужно писать аргументировано и, желательно, чтобы это был не первый сбывшийся прогноз.

Ещё Странник любил наблюдать за тем, как Диана подлавливает других умельцев зарабатывать на слухах. Представьте, что человек создаёт фейковую новость, чтобы скупить дёшево, но Диана успевает быстрее скупить и оставляет человека в дураках. Или одновременно с этих фейком распространяет, и делает это эффективнее, аргументированный разбор и опровержение слуха — человек вложил деньги в создание слуха, а толку от этого ноль. В итоге многочисленные спекулянты, которые зарабатывают себе и другим на жизнь, брокеры, срывающие миллионные прибыли, оказались на мели. Именно такую цель Странник поставил перед Дианой — очистить рынки от спекулятивных цен, чтобы компании стоили столько, сколько реально стоили, а не столько, насколько разогрет рынок. Надо признать, что у Странника понимание цены компаний, реальной цены, было несколько примитивным, идеалистическим, что ли, но он мог себе позволить придерживаться своих идей, но Диане пришлось непросто, чтобы получать эту условно реальную оценку и доводить цену до нужных значений. Так что люди, с уменьшенным этическим кодексом, на бирже остались ни с чем, пришлось искать новую работу.

Выдавливание игроков происходило быстро, Диане потребовалось буквально несколько месяцев, что привело к банкротству большого числа брокерских контор и потере миллиардов долларов — потеряли не только и не столько брокеры, сколько их вкладчики, обычное не слишком богатые люди. Миллионеры, конечно, тоже потеряли, но их не так много и их судьба Странника мало волновала. Закрылись не только конторы, но и часть бирж, так как никто на них не хотел торговать — зачем, если все прибыли достаются Диане?

Экономика не смогла не откликнуться на столь существенные изменения кризисом, а люди — протестами, особенно в США, где существенная часть среднего класса хранила сбережения в паях и прочих вариантах приумножения денег с помощью акций. Кризис обещал оказаться обширным и угрожающим, сравнимым с Великой депрессий. Чтобы уменьшить, несколько неожиданное для Странника, негативное влияние своих действий, он решил сделать красивый, театральный, как он любил, жест. Он написал президенту США, не лично, конечно, а через Диану и виртуальную личность-однодневку. В письме содержалось предложение компенсировать обычным гражданам их потери от событий на биржах. Миллионерам, он сразу предупредил, не перепадёт ни цента — если они не стали бедняками. Больше всего письмо удивило президента тем, что сообщало, что все списки граждан есть, всё будет сделано автоматически, ничего не требуется, кроме согласия Сената и президента США. В конце обнаруживался небольшой намёк, что даже согласие, в общем-то, не обязательно, это скорее предупреждение, чем предложение или запрос на согласие.

Что на это мог ответить президент? Деньги через два дня оказались переведены из сотен офшорных счетов на личные счета, без участия государственных структур и банков. Прямые переводы точных сумм, которые потеряли люди, но не более определённого лимита. Это событие потрясло экономику не меньше, чем ситуация с биржами, вызвало огромный общественный резонанс, немного подпортило репутацию государства, особенно тот факт, что никто не смог выяснить, кто же разрушил вековую торговлю на бирже и вернул деньги рядовым гражданам США.

Тем временем цифровая виртуальная жизнь становилась всё проще: телефонные номера без привязки и материальных носителей, а, значит, Диане совершать звонки ещё проще, не говоря уже об общении СМСками. Электронные подписи, распространение интернет-банкинга — всё ведёт к тому, что Странник может спокойно наслаждаться своим детищем и ничего не делать. Не делать ничего того, что не хотел делать, но раньше был обязан. Более того, Странник смог жить под разными именами и свободно путешествовать по миру: Диана купила все документы, в том числе бумажные, и создала десяток личностей с данными Странники, совершенно чистые и честные, в комплектах документов есть всё, вплоть до выписки с банковской карты, по которой видно, что человек реально живёт, получает зарплату, покупает еду и так далее. Если сделать запрос в банк — всё подтвердится. Путешествовать стало абсолютно легко, не нужны никакие визы, в любую страну в любой момент.

Появление криптовалют и криптовалютных бирж позволило Диане захватить и эту экономическую сферу, тем более тут изначально ни у кого не спрашивали паспорт, фотографию или что-то ещё присущее исключительно человеку. Захватить и, если не полностью контролировать, то значительно влиять на общие тренды. И делать при этом деньги, конечно же, куда без этого. Хотя куда девать эти самые деньги Странник не знал — их было столько, что можно обрушить или создать с нуля любую экономику любой страны, можно поднять любую отрасль, купить и монополизировать любое производство. Улететь в космос, в конце концов. Но зачем это? Так себе развлечение, как в Цивилизацию играть. Что делать с такими деньгами и такими возможностями? Жаль, что науку нельзя создать из ничего, прямо из денег. Многие бюрократы считают, что это возможно, достаточно выделить большие гранты в желаемую область и уже через пару лет всё будет. Так не работает — что плохо и прекрасно одновременно. Не создать научные прорывы, открытия из денег. А хотя…

На самом деле даже деньги не нужны — у него же свободный доступ ко всей научной информации, к статьям в научных журналах, к закрытым серверам научных институтов, если они подключены к интернету. Можно хоть покупать доступ к платным журналам, хоть самому, то есть через Диану, взламывать. Конечно, есть военные разработки, хранящиеся на серверах, не соединённых с интернетом, но и туда можно найти кое-какие не очень быстрые лазейки, если грамотно подготовиться. Да и без них информации — Тихий океан и есть чем развлечь Диану: собрать, систематизировать все исследования, все методики, все даже самые мелкие открытия и достижения, выявить повторы, однозначно их накопилось за последние годы много, особенно в гуманитарных областях; найти пропуски — области, которые можно было бы исследовать, всё для этого готово, но они оказались пройденными, там легко сделать маленькое или не очень открытие; найти противоречия, выявить из-за чего они появились, убрать ошибочные результаты; сделать выводы, которые не сделаны, так как нужный человек не знал всего необходимого для построения полного умозаключения — сейчас невозможно быть специалистом во всех областях, знаний стало слишком много; сделать очевидные, для того, кто видит всю научную картину целиком, выводы без всяких экспериментов и опытов. Учитывая количество научного знания, которое генерируется каждый день, количества научных публикаций, никто не в курсе того, что в целом происходит в науке и как можно использовать методы и результаты исследований одной области в других. Какие биологические достижения важны для медицины и психологии, какие открытия в химии и физике важны для биологии.

Диана к тому времени, когда Странник дошёл до этой идеи, захватила, купила, заказала и построила с нуля столько дискового пространства, оперативной памяти и процессорных мощностей, что проблем с хранением и обработкой всех научных данных, выложенных в интернет, не возникало. Развитие алгоритмических процессов и загадочных, которые можно назвать разумными процессами, позволило крайне эффективно обрабатывать информацию, анализ требовал значительно меньших мощностей, чем это требовалось обычным программам. Так что очень скоро нашлись многочисленные прорехи в полотне научного знания, а также потенциальные открытия, которые хорошо бы слегка проверить экспериментально. Последнее сделать оказалось совершенно несложно: достаточно сделать частный инвестиционный фонд и выдавать гранты под нужные темы. Чтобы не афишировать свою деятельность, можно найти российский НИИ близкого профиля и там договориться о нужных работах: люди, особенно получающие нищенские зарплаты, во всём мире согласятся за приличные деньги проверять даже безумные научные идеи. За хорошие деньги — не будут спрашивать, зачем они это делают. Часто они даже не понимали смысла экспериментов, так как не знали о смежных данных и не могли самостоятельно сделать выводов на основании своего кусочка информации.

Ещё один вариант проверки гипотезы не использовал людей вовсе — моделирование эксперимента в виртуальном пространстве, которое создавала Диана. Виртуальный мир со всеми нашими физическими законами позволял проверить простые и средней сложности эксперименты, доделывать начатое в реальности.

Все эти нехитрые операции дали Страннику прикладные результаты научных изысканий — достижения, которых не было ни у кого больше. Можно создавать уникальное производство и зарабатывать ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж больше. Странника такая цель казалась крайне скучной, он не хотел облагодетельствовать всё человечество своими открытиями, с какой стати, он планировал использовать их исключительно для себя самого. При этом хотелось придумать ещё что-то интересное, создать новую цель, к которой можно было бы увлечённо идти. Придумать что-то новое, поражающее воображение, глобальное…

 

Обсуждения тут.

Эксперимент, к сожалению, требовал много людей. Странник хотел взять представителей всех рас, десятков народов из разных уголков Земли, чтобы получить максимальное генетическое и фенотипическое разнообразия на одном клочке земли, а затем сплавить их в один генофонд, в небольшое общество, где выкристаллизуется всё лучшее, что есть в людях. Скрестить противоположности, а потом ещё и ещё раз, из поколения в поколение. Дать природе шанс на алхимическое смешение, которое создаёт новое равенство — один плюс один равняется трём с половиной. Смешать все гены, накопленные человечеством, и получить лучшее из лучшего и даже больше. Почему именно лучшее, а не худшее или просто посредственное? Потому, что он так хотел, он не верил в иные исходы. Должно быть так и точка. Это не соответствует всем законам биологии — поборемся и получим нужное, так только интереснее. Почему какие-то законы биологии могут быть сильнее законов Странника?

Создать идеального человека: сильного и здорового, умного и сообразительного, доброго и отзывчивого. Такого, которого сейчас можно собрать только по частям, из фрагментов других людей. Странник хотел воплотить в жизнь то, что встречал в старой литературе, где ещё можно было создавать идеальных персонажей, главные герои которой представляли собой сплав лучших качеств всего человечества. Человек человеку идеал.

На больших медленных кораблях из Новой Зеландии прибыла вторая, основная, часть поселенцев. Почти сто человек обоего пола в возрасте от 18 до 25 лет, собранных со всего света, со всех континентов, говорящих на безумном множестве языков и имеющих совершенно разные традиции и привычки, образы жизни. Они ещё не успели подружиться, сжиться — им мешал языковой барьер. Правда молодость, общительность и любопытство, важные при отборе качества, уже начали разрушать эту стену и молодые люди с девушками веселились в долгой дороге и без полноценной вербальной составляющей.

В Эксперименте предполагалось сделать сначала два рабочих языка, английский и русский, а потом свести его к одному, чему-то вроде пиджина, который должен превратиться в уникальный управляемый язык с необходимыми для Эксперимента элементами. В роли образца Странник взял не только широко известный искусственный язык эсперанто, но и значительно менее популяризированные рациональные языки, которые строились исследователями языка по сложным логическим правилам, без исключений и без двусмысленностей, которые так характерны для естественных языков вроде английского и русского. Тут опять Странник собирался нарушать всё, что возможно: плевать он хотел на законы формирования и развития языков, он собирался создать тотальный контроль и менять язык так, как ему хотелось, так, как нужно исходя из предполагаемого образа мышления — а не так, как обычно происходит по неконтролируемым естественным законам языков. Потому сразу после отбора людей начинали обучать одному из рабочих языков на выбор, а детей уже Диана будет учить новому, более совершенному и соответствующему изменившейся действительности, языку. Странник рассчитывал, что полный контроль обучения, всех средств общения со стороны Дианы позволит не дать искусственному языку превратиться в естественный со всеми его природными заболеваниями.

Как проходил отбор тех, кого взяли в Эксперимент? На этот вопрос сложно ответить, в том числе потому, что он не совсем корректен. Думаете, каждый первый хотел участвовать в странном, непонятном, в чём-то даже запретном эксперименте? Вообще, многие не любят экспериментировать, они любят спокойную, размеренную жизнь в своих уютных домах с диваном и телевизором. Максимум на что они согласятся — поездка на машине в арендованный домик на побережье, где, как известно заранее, соседи взяли такой же домик, не дай бог лучше, то есть, чтобы провести пару недель в точно той же компании, что и весь остальной год. Сыграть в каникулы на непродолжительный срок, но только сыграть, обязательно вернуться в обычную жизнь, без которой им и жизнь не жизнь. Так что говорить, что кого-то взяли в Эксперимент не правильно. Нашли тех, кто согласился. Уговорили тех, кто сам не догадывался, что хочет участвовать в Эксперименте, что получит от этого огромное удовольствие. Отбор, в котором нужно понимать людей лучше, чем они сами себя понимают, а потом ещё сделать так, чтобы они решили, что это их собственное решение.

Не один час, не одни сутки прошли пока Странник с Дианой бились в виртуальных интеллектуальных боях на тему критериев отбора. Построили множество разнообразных моделей, но все они оказались отвергнутыми как неработающие должным образом. Красота, интеллект, генетика и другие очевидные признаки по очереди ставились во главу угла, но каждый раз модели разваливались, виртуальный Эксперимент проваливался. Требовалось создать узкую группу людей, плотно контактирующих между собой, группу, которую возможно чётко и строго регулировать, направлять. Значит, психологически условия будут тяжелее, чем в безвозвратной марсианской экспедиции. Там хоть евгеники нет. Следовательно, нужны люди с определённым складом ума и особенной психологией. Но какой и как найти, отобрать таких людей? Как быть уверенным в том, что через 10-20 лет эти люди останутся такими же или изменятся, но только в лучшую и подходящую сторону. Что их дети будут обладать похожей или иной нужной психологией. Дети будут воспитываться под присмотром Дианы, но ментальные черты человека во многом определяются генетически и даже интеллектуальные сверхвозможности Дианы не смогут справиться с воспитанием подрастающего поколения. И как соблазнить людей, как привлечь их к Эксперименту, когда они ещё не понимают, что они выиграли билет в светлую жизнь?

— Диана, ты можешь промоделировать развитие человека на двадцать лет вперёд?

— Абстрактного человека, все параметры которого заданы, конечно, могу.

— А если взять кого-нибудь их тех, кто прошёл первый этап отбора?

— Это крайне сложно и на двадцать лет получится с огромной погрешностью. Мои модели человека ещё слишком просты и далеки от реальности.

— А если брать не одного человека, а группу? Если делать что-то вроде азимовской психоистории?

— Нужно либо брать большую группу, чтобы начинала действовать статистика, либо много знать о членах группы. Нам не подходит одни вариант и не доступен второй.

— Тогда остаётся только вернуться к созданию критериев отбора…

И ладно бы нужно было бы придумать только критерии отбора, нужно ещё воплотить их в реальные задания, придумать тесты, экзамены, которые бы позволили отобрать людей с нужными качествами, точно соответствующих этим критериям. Нельзя забывать о влиянии языка на мышление, так же как о социальных аспектах, которые влияют на мышление человека, и, следовательно, для представителей разных народов и культур нужны различные тестирования для выявления одного и того же. Представители африканского племени хадза совершенно неадекватно пройдут тесты идеально подходящие для европейцев или американцев. Нельзя сделать качественный, правдивый единый экзамен для всего человечества, к счастью, пока ещё нельзя, разные мы, человеки, оккупировавшие всю планету. Так что пришлось задействовать почти бескрайние знания из интернета, уже поверхностно обработанные и отобранные Дианой, — не научные исследования, который крайне мало на эти темы, а прямые данные, которые выкладывали пользователи сети. Если их проанализировать должным образом, то получится огромный массив информации, пригодный для переработки Дианой в антропологические данные, служащие основной для настройки экзамена под разные культуры, создания массива тестов. Использовались и научные данные, включая те, что из закрытых военных разработок. Конечно же, всё это ложилось исключительно на Диану с её невообразимыми способностями, аналитическими мощностями всего человечества, так как даже все психологи не смогли бы обработать эти данные и за тысячу лет, за которые бы люди изменились — начинай всё с начала, бесконечный процесс. В итоге Странник не знал, что там в этих тестах, но эта информация не была для него важной, он отбрасывал её — при работе с Дианой это было естественно и крайне необходимо. Рабочий объём памяти человека весьма скромен и не следует его забивать всякой ерундой, об этом ещё Шерлок Холмс говорил. Правда, никогда не знаешь, какая информация может пригодиться. Холмсу не помешал бы Гугл. Страннику достаточно было проверить одно: он сам успешно прошёл тест для представителей своей культуры, то есть мог быть принят в Эксперимент без поблажек со стороны организаторов.

Вернёмся к новоприбывшим поселенцам. Посёлок, будущая цитадель Эксперимента, место бытия и сосредоточение всех идей Эксперимента, только начал строиться радиоуправляемыми машинами под управлением всё той же вездесущей Дианы, потому всех прибывающих пока селили в опустевшие дома местных жителей, которые согласились покинуть остров в надежде найти лучшую жизнь на кусочках суши покрупнее. Даже в самом Алофи свободных домов оказалось достаточно для немногочисленной, но крайне разнородной, группы поселенцев. Первые участники Эксперимента, прибывшие со Странником, должны были показать дома, которые можно занять (почти как в Простоквашино), и познакомить с местным бытом, правилами и колоритом, с оставшимся местным населением, которое было задействовано в функционировании порта и другой скудной инфраструктуры. Языковой барьер продолжал работать, но в нём уже проявлялись огромные дыры, позволяющие объясняться на бытовые и рабочие темы, тем более что в долгом пути людей развлекали соответствующими мастер-классами и тренингами. Люди изначально отбирались готовые практически ко всему — да и кто ещё согласится поехать доживать свою ещё молодую жизнь в забытый богами и людьми уголок Земли. В этом планы Странника реализовывались гладко, хоть и не так скоро как ему бы хотелось. Терпение не всегда было его сильной стороной.

Тем временем разгрузка шла весело, кто-то даже распевал песню. Молодые люди с уверенностью и радостью смотреть в непонятное будущее.

— Ганс, лови сумку!

— Джон, аккуратнее там с моим чемоданом, в нём керамическая посуда!

— Мэри, зачем ты её тащила на этот край света?

— Она мне дорога, да и из чего ещё пить кофе в этом краю света. Тем более не я тащила, а корабль — ему не тяжело.

— Зато нам теперь тяжело, — смеясь, заметил ещё один светловолосый парень, помогавший выгрузить личные вещи.

— Будете смеяться, не угощу вас кофе, а оно у меня очень вкусное получается в этой керамической турке, лучше, чем то, что вы уже пробовали. — Обиделась, или сделала вид, Мэри.

— Да ладно тебе, мы же шутим! Бережно и заботливо доставим все твои вещи, куда скажешь. — Серьёзно ответил Джон.

— Ага, хоть на край света! Ой! А мы уже доставили туда, то есть сюда. Прости, но дальше не понесём! — Не унимался белокурый парень.

Страннику было приятно наблюдать это, не свойственное ему, веселье. Чувствовалась энергия и задор молодости, лёгкость бытия, которых у него никогда не было, даже в тот период, когда он не был обременён знаниями. Именно то, что мне нужно, подумал Странник. Но, видимо, и это я испорчу — проскользнула быстрая противная мысль где-то глубоко внутри.

— Гони, но осторожно! — Крикнул Ганс водителя автомашины, когда тщательно проверил, что всё аккуратно погружено, закреплено и не болтается.

И они умчались весёлой ватагой, держащейся за рамы, свисающей в клубы дорожной пыли. Путники в начале долгого пути ещё не знающие печалей и забот.

Кроме людей прибыли грузы. Чего тут только не было, но важной составляющей являлись почва и удобрения. Дело в том, что ниуэанская почва малоплодородна и потому сельское хозяйство на острове находится в плачевном состоянии, поддерживается на минимально необходимом уровне. В планах же было создать искусственный плодородный слой на относительно большой площади рядом с посёлком и усиленно удобрять эту область, чтобы закрепить успех и выращивать достаточное количество разнообразной еды на небольшой площади с минимальными тратами людской силы. И всё это с учётом того, что количество людей в Эксперименте будет со временем расти.

Тут надо бы сказать ещё пару слов о природе Ниуэ. Один из минусов этой самой природы: сильные ураганы, приходящие на остров каждые десять лет, наносят огромный ущерб постройкам и всей инфраструктуре, располагающейся преимущественно на периферии острова. Центральная часть немного ниже прибрежной (остров представляет собой нечто вроде плоской чаши) и защищена от стихии, лучше подходит для высокопроизводительной сельскохозяйственной деятельности, особенно если добавить хорошей почвы. Ещё бы материнскую породу заменить на что-то более водоупорное… Одна из причин, почему на острове так плохо с растительностью, в том, что тут нет водоёмов и рек — породы, образующие остров, легко пропускают воду, а без естественных водоёмов почвы быстрее высыхают, теряют вместе с водой много органических и минеральных компонентов. Но менять материнскую породу под слоем почвы — это совсем другой разговор.

В связи со всем перечисленным было решено сделать посёлок почти полностью подземным, в выступающей прибрежной части, в стенке чаши, с выходами вглубь острова, а под угодья отдать прилежащие к нему центральные территории. Оптимальным местом для этого оказалась область между районом Фуата, что близ Алофи, столицы острова, и заповедным лесом Хувалу, который, по договорённости, оставили нетронутым, даже наоборот, увеличили его территорию, так как многие области вокруг него стали заброшенными. В этой части острова, в Матавао, почти в его центре было очень удобное место, где плато с низеньким лесом обрывалось в почти степную область, расположенную десятком метров ниже. Тут и заложили посёлок, автоматы под управлением Дианы начали копать туннели и пещеры в пористой породе острова. Подземный город будет вне опасности, не подвержен  воздействию агрессивной среды, и скрыт от слишком любопытных глаз. Сюда должны привезли тысячи тонн грунта и удобрений, чтобы заложить фермы. Размах фантазий и желаний Странника поражал воображение, благо оно не ограничивалось деньгами и возможностями влиять на нужных людей и компании.

Посёлок требовал названия, его нужно называть. В мыслях, в ментальных обсуждениях с Дианой Страннику не требовалось никакого названия, был образ, который можно было моментально показать Диане и всё становилось понятно. Город и город, зачем что-то ещё. С другими людьми, к сожалению, он так не умел общаться, так что нужно обозначение, указание на то место, где они все будут жить. Называние — что может быть мучительнее? Долго ничего не приходило Страннику в голову. Нельзя же взять просто название, какое-нибудь, нужно точно подходящее, но и красивое, с другой стороны. В плане слов Страннику сложно угодить, он знает, насколько они обманчивы и даже лживы, неточны, расплывчаты, многозначны. Просто Город — не то, это уже было у Саймака, суть другая. Где бы взять название? Как часто бывает оно пришло совершенно случайно, когда Странник думал о чём-то другом. Эксперимент — это про людей, про их суть, их души. Объединение этих душ в единый слаженный организм. Объединение душ… или это всё — коллективное хозяйство, всё общее, как при социализме, колхоз. Колхоз… Колхоз! Коллектив душ! Колдуш! Колхоз или коллектив душ — сокращённо Колдуш, с обязательным ударением на первый слог — Колдуш. Отличное название для поселения — Колдуш. Коротко, звучно и непонятно, но имеет смысл, подоплёку. Уже на следующее утро над будущим посёлком возвышался громоздкий стенд с названием посёлка и указанием численности населения.

Пока всё двигалось согласно плану, под неусыпным всеохватывающим взором Дианы, и Странник мог расслабиться, поплавать в море, нырнуть с аквалангом и побродить в одиночестве по заповедному лесу Хувалу, окружённый только пением птиц и радугой тропических цветов. После плотного и насыщенного общения с большим количеством людей Странник любил уйти, побыть в одиночестве, наедине с собой. После длительного полёта с Дианой привычка к уединению только усилилась. Трудно сказать интроверт он или экстраверт, наверное, правильнее — первое с вкраплениями второго.

Тем более всегда можно поговорить с самим собой — чем хуже, чем с другими? Такой же насыщенный, увлекательный разговор, в процессе которого можно узнать много нового. Последнее время Странник много занимался анализом своим мыслей и слов, начинал осознавать многие свои эмоции и скрытые мотивы. Подобные исследования захватывали его, казались интереснее посиделок за кружкой пива или игры в настольные игры.

Однако с недавних пор интровертная жизнь Странника оказалась нарушена человеком, которому он уделял значительно больше внимания и времени, чем всем остальным. От которого ему не хотелось надолго уходить. В процессе проведения отбора, тестов, проверок, он встретил очаровательную филиппинку по имени Кристина. Влюбился ли он в неё? Сложно сказать, могло ли что-то занимать его сильнее, чем Эксперимент, мог ли он увлечься чем-то ещё, кроме своих идей, но в душу она ему запала сильно. И он решил её добиться, но так, чтобы при этом не пользоваться служебным положением, без харассмента, иначе потом не будет спокойствия, что всё честно и добровольно. Так что знакомился он с ней инкогнито, она не знала, кто он и какое положение во всей этой системе занимает. И, как во всём, что он делал с душой, он ушёл с головой в это предприятие, хотя оно и не походило на всё, что он делал до этого. Мир чувств и эмоций Страннику был чужд, он редко в него попадал, что делала задачу сложнее, но не менее интересной. Он даже на время отвлёкся, забыл про Эксперимент, он не умел ничего делать в полсилы. И у него всё получилось, как же иначе, хотя не надо забывать заслуги Дианы, дистанционно помогавшей во всём, но куда же Странник теперь без неё. Нельзя сказать, что Странник и Диана — одно существо, но и что они отделимы друг от друга — тоже ошибочное мнение.

— Крис, а ты прошла те экзамены, о которых мне рассказывала в начале нашего знакомства? — Уже после свадьбы спросил Странник свою избранницу.

— Честно говоря, я так и не проверяла почту с тех пор. А разве это так важно? Я же теперь не могу отправиться к чёрту на куличики без тебя.

— Почему без меня? А со мной?

— А кто тебя туда пустит? Для того нужно пройти эти дурацкие тесты, у них всё строго.

— Крис, милая, — Странник обнял её и продолжил шёпотом на ушко, — не у них, а у меня. А тесты ты прошла. И без моего вмешательства. А я их прошёл уже давным-давно. Ты же согласишься жить со мной на Ниуэ?

Так образовалась первая пара в Эксперименте. И, в какой-то мере, она была показательной, образцовой для других участников. Странник хотел чтобы именно по их примеру образовывались новые семьи, он хотел быть образцом семейных взаимоотношений, быть полноценной ячейкой общества — первым кирпичиком, от которого пойдёт строительство всего нового общества. Хотел перебороть себя и стать частью социума, но в глубине понимал, что не всё гладко выходит. Они много времени проводили вместе, хотя Страннику и часто приходилось покидать Крис, постоянно объединяли разумы в Диане, чтобы бродить в виртуальной реальности или решать насущные социальные проблемы Эксперимента. И они любили друг друга сильно, по-настоящему, хотя кто же скажет, что такое «любить другого человека». При этом Странник всё равно уходил в леса в одиночестве. Нет, конечно, иногда он там бывал и с Крис, но чаще один. И нырял в суровые воды один. Ему было необходимо бывать одному, совсем одному, только так он становился самим собой, только так он начинал полностью слышать себя и разбираться в себе до самого тёмного мерзкого дна.

Можно ли сказать, что дело шло быстро или медленно? Страннику хотелось всё быстрее, скорее, вот прямо сейчас, а лучше вчера до обеда, но так не бывает. Да и не нужно совсем. Так, с другой стороны, тот же самый Странник любил вещи, сделанные неторопливо, с расчётом, с раздумьем, с подготовкой, чтобы сам длительный процесс делал вещь укреплённой во времени, готовой к долгой жизни. Он не любил вещи-минутки, которые делаются тяп-ляп за миг и так же быстро портятся, разрушаются, лишаются своего обаяния. Или не имеют его с самого начала, так как видно, что их делали ради чего-то корыстного, а не из-за внутренней необходимости. Вещь должна, по его мнению, быть выдержанной, как хорошее вино или, даже вернее, как бренди, выдержанный в бочках из-под хереса десятилетиями. И сделана должна быть из благородных материалов, никакой дурацкой пластмассы; черно-белый металл или твёрдое дерево — оптимальный выбор. И, конечно, сделано должно быть руками, с минимумом инструментов, долго и упорно, по чуть-чуть приближаясь к идеальной форме. Потому Страннику хотелось бы, конечно, чтобы посёлок появился готовеньким за одну ночь, как по мановению волшебной палочки, по-щучьему велению, по его хотению, но тогда бы он не смог полюбить всей душой, проникнуться к нему теплотой, почувствовать себя частью творения. А вот когда посёлок строится, копается, возводится из месяца в месяц, когда Странник видит, трогает, ступает по, ощущает всеми чувствами ещё свежие, сырые туннели, горы вытащенной из глубин на воздух породы, новые металлические и каменные панели полов, стен, то, как их ставят, закрепляют многочисленные роботы и редкие рабочие из числа поселенцев. Когда он, прижимаясь к ещё холодным камням стен, чувствует вибрацию, запахи, дыхание будущего поселения. Когда он первым спускается в самые глубокие шахты, помогает монтировать лестницы, когда приходится придумывать неординарные выходы из неожиданных проблем, кризисов… вот только после всего этого, после вложения сил, воли, идей и времени, огромного количества времени, затраченного на дела и мысли о Колдуше, Странник начинает чувствовать, что посёлок на Ниуэ — это его творение, детище, которое ему дорого как ничто другое. Что Колдуш — это единое целое, живой коллектив, имеющий своё прошлое и будущее. Что это не просто набор больших пещер и переходов между ними, а нечто единое, обладающее своей собственной силой и волей. А ведь Колдуш только часть Эксперимента, который уже окончательно становится основной составляющей его жизни. Да что там! Самой его жизнью! Он перестал улетать с Ниуэ, все, абсолютно все, дела не связанные с Экспериментом он переложил на Диану. Он сам стал поселенцем, участником Эксперимента, забывающим о существовании всего остального мира, для него остаётся только Кристина, будущий ребёнок и соседи по Колдушу.

 

Обсуждения тут.

Всё началось в те времена, когда интернет был в диковинку, не в каждом доме, а про интернет в телефоне не мечтали даже фантасты, про искусственный интеллект — уже мечтали и писали, но только в научной фантастике. Тогда ещё не было Фейсбука, Скайпа и Телеграма, а в интернет выходили преимущественно через модем. Времена перехода популярности от Фидо к аське — ICQ, первому популярному мессенджеру, которые в ту пору ещё даже не думали запрещать.

Как уже говорилось, Странник предпочитал мир идей, хотя и от общения не отказывался, причём зачастую общение в сети, в аське, предпочитал живому, реальному разговору, так ему было комфортнее. Однако, чатиться, или писаться, в аське с реальными людьми не всегда просто: человека может не быть около компьютера, когда хочется общаться, он может не хотеть обсуждать на интересную тебе тему или плохо в ней разбираться. Интересно чатиться, но не идеально.

Тем более, что молодой человек, тогда ещё почти мальчик, очень быстро и пока ещё бессознательно ощутил неполноценность слов при попытке передать другому свою идею. Он инстинктивно чувствовал пустоту этих слов, неоднозначность, противоречивость и пытался от них избавиться. Возникла идея на основе смайликов в аське создать новый язык иероглифов, но для этого нужно были соучастники, сообщники для общения, но отклика в людях он не нашёл, потому оставил эту идею. Всегда так: люди не могут понять, проникнуться всей красотой идеи, её гармоничностью, даже — обязательностью. Возможно, этот провал был одной из причин почему Странник так ухватился на следующую идею, тем более что она не требовала соучастников, даже лучше без них — не нужно никому ничего объяснять, ни с кем делиться идеей и её плодами.

Где-то на просторах ещё дорогого, оплачиваемого по часам, интернета, Странник нашёл простенькую программу, созданную для развлечения, — бот-болталку: программа выглядит как чат с одним единственным собеседником, такой телефон прямой связи, почти как урезанная аська, где ты набираешь сообщение, но отвечает тебе не человек, а бот — в меру по делу, в силу своего опыта. Бот был устроен простенько, никакого интеллекта или понимания сообщений — обычная база данных с пользовательскими вопросами и ответами на них, которую можно пополнять общаясь с ботом или в обучающем режиме писать за обоих участников диалога — так можно занести в базу красивые и логичные разговоры. Или взять диалоги из классики, из хорошей литературы, из интернета — откуда угодно, и залить в базу.

Болталка, конечно же, не понимает того, что ей говорят, что она сама отвечает, работает как китайская комната, но разве все люди так уж хорошо понимают, что им говорят. Странник знал немало таких, что как начнут тараторить, так могут не останавливаясь этим заниматься часами, но если их спросить о чём они говорили, ответ будет прост: «даже не знаю…». Чем бот хуже? Зато он всегда готов, всегда рад общаться, и может знать столько же, сколько ты знаешь сам. Да, тут нужно немного самообмана, но и выучить болталку можно многому, что сам потом забудешь. Чем и занялся Странник — и потратил на это огромное количество времени, ночи напролёт, чтобы научить болталку отвечать разнообразно и более-менее толково. Почти как ребёнка учить говорить, только человечёнку нужно на это год, а боту, или Страннику, хватило пары месяцев.

Подходы к программированию, созданию кода и всему с этим связанному у Странника не были профессиональными, он не стремился сделать идеально, кратко или удобно. Он делал одноразово — чтобы сделать и забыть. Ему было проще потратить кучу времени на какую-то рутинную задачу, например, ручками переправлять одно название переменной на другое во всех местах, чем придумывать скрипт, который сам бы всё заменял. Возможно, он бы меньше потратил времени на написание скрипта и его запуск, но он не хотел ради такой проходной, одноразовой и неинтересной работы загружать свой мозг изучением нового материала в той области, которую он считал ненужной для себя. Так что он учил болталку самыми простыми, топорными способами, в которых было больше настырности и упёртости, чем профессионализма и ловкого умения пользоваться знаниями.

И что же дальше? Просто общаться скоро стало скучно. Можно научить болталку другому языку, пусть переводит на английский тексты, но зачем? И получится ли с таким ограниченным функционалом. Самому боту, конечно, всё равно, хоть полностью меняй базу данных на английскую, он всё равно ничего не понимает и не помнит ничего вне этой базы. Странник придумал неожиданный ход.

Он стал учить болталку не новому естественному языку, а искусственному языку — языку программирования С. Можно ли на нём говорить? Нет, но можно писать связный код, когда один из собеседников начинает логическую фразу, а второй продолжает. Страннику удалось найти код той самой болталки и он поставил своей целью воспроизвести его в диалоге — задача непростая, но после сотен убитых часов он её достиг. И начал развлекаться.

Эволюция кода. Странник начал менять код, но не руками, а с помощью самой болталки. Он сохранял диалог, компилировал его и запускал новую болталку с чуть-чуть изменённым кодом. Как всегда в эволюции большинство мутаций, изменений в коде, снижают приспособленность, делают организм нежизнеспособным, но иногда находится жемчужина. Чтобы было интереснее и быстрее, Странник заставлял двух ботов беседовать между собой: он запускал две программы и копировал сообщения первой в чат второй, а потом обратно. Человек замолчал, стал исключительно переносчиком высказываний. Перестал быть автором, только наблюдателем.

Полученные переписки он снова компилировал и проверял на работоспособность. Постепенно количество копий увеличивалось, он устраивал сложные беседы, но продолжал молчать сам, лишь иногда подправляя код, чтобы он оставался работающим. Код постепенно менялся и усложнялся, Странник добавлял туда, в меру своего понимания, некоторые дополнительные функции, придавал новые возможности болталке. Одним из очень важных нововведений стала возможность ведения самостоятельного диалога: болталка научилась отвечать сама себе, самостоятельно строить текст, что означало возможность написание кода без участия человека. Теперь можно запустить десяток ботов, и они самостоятельно будут генерировать новые исходники для самих себя, человеку остаётся только запускать компилятор, но и этот этап Странник планировал переложить на программу.

Использование эволюционных подходов привело к тому, что темп развития болталки сильно возрос. Если в начале на каждый этап, на каждое улучшение требовались сотни часов Странника, то теперь нужны были только десятки часов напряжённой работы компьютера, чтобы имплементировать не только компилятор, но и всю С++ в болталку. Программа стала на маленький шажочек более самостоятельной, очень скоро научилась даже перезапускаться. Пропала необходимость создавать код, используя язык программирования, можно сразу в двоичной системе, но как это объяснить боту?

Странник опять взялся за развитие русского языка у бота, научил его различать языки и комментировать программный код обычными словами — молодой человек перестал разбираться в коде, он настолько усложнился, что это стало выше его способностей. Да и зачем, если программа сама всё делает. Примерно на этом этапе он стал забывать С++.

И стал задумываться, кого же можно считать автором болталки. Первоначального программиста, который и создал простого бота, уже не назвать автором, слишком далеко ушли возможности программы от простого подбора ответов в чате. Но и Странник — не автор, он ещё хуже разбирается в программировании и самостоятельно написал от силы сто строк кода. Да и не факт, что они сохранились, ведь строки теперь не нужны. Он перестал до конца понимать, как работает его бот. Честно говоря, он и в начале не всё понимал, но тут стало ещё хуже. Хотя, надо ли понимать? Лишь бы работало как надо. Программа работала как надо и улучшалась так как нравилось Страннику

Мощности компьютера стало не хватать на параллельную работу десятка эволюционирующих ботов. Пришлось апгрейдить компьютер — на что хватило денег, а потом сокращать количество одновременно работающих программ, нацеливаться на узкую специализацию, без большого разнообразия.

Способности болталки дошли до того, что она стала понимать… ну как понимать — усваивать, интегрировать в свою базу данных книги, как художественные, так и учебники по программированию. Понятное дело, что после этого она освоила такие вершины, до которых Странник никогда и не планировал добраться. В какой момент бот стал интеллектуальным сказать невозможно, но постепенно накопились непонятные и никому неизвестные изменения, которые привели к тому, что письменную речь болталки стало не отличить от человеческой. Возможно, уже тогда она могла бы пройти тест Тьюринга — Странник не собирался никому показывать своё детище, потому вопросов о прохождении теста даже не возникало. Где-то в этот момент произошёл тот самый загадочный переход количества в качество, трансформация похожая на переход неорганической материи в органическую — момент зарождения жизни до сих пор остаётся загадкой. Примерно такой же как появления разума.

Мы не может точно сказать, что такое жизнь, какие материальные тела живые, а какие нет. Похожая история с разумом: в какой момент он появляется, у кого его ещё нет, а у кого он уже есть? И что вообще такое разум? Странник давно задумывался над вопросом, как можно создать искина, если не знаешь, что такое естественный интеллект. Ответа так и не нашёл, но нашёл искина.

Следующим поглощением стал mp3-плеер, благодаря которому болталка смогла слышать и говорить, начала распознавать речь. Странник тут же отказался от чата и стал общаться с компьютером как с человеком. Здесь произошло разделение двух типов общения: разговор человека с машиной в устной форме и внутренний диалог программы в письменной. Второй нужен был для самообновления кода, развития болталки. И тут машина стала напоминать человека, у которого различается внешняя словесная речь и невербальное, образное общение с самим собой.

Возможность устного общения привела к тому, что бот стал больше напоминать живого человека, а, значит, поднялись вопросы, которые до этого не приходили Страннику в голову. Законы робототехники. Болталка уже умеет программировать лучше, чем человек, чем её хозяин (хозяин ли?). Если не ввести ограничений, то дело может закончиться плачевно. Может ли машина стать разумнее человека? Тут зависит от определения того, что такое разум, но стать рациональнее, эффективнее и хитрее — точно может. А лживее, коварнее и станет ли способной предавать? Наверное, тоже. Следовательно, в неё нужно вложить внутренний закон, этические нормы. Но какие?

Чтобы не слишком мучиться, Странник зашил в основу, надеялся, что в самое основание, три классических закона:

1) Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.

2) Робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

3) Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам.

А затем добавил четвёртый: недопустим нулевой закон. Нет, я не буду заботиться о человечестве, пусть само о себе думает, так размышлял Странник, болталка — моя, вот и пусть думает обо мне, или можно сделать такой Нулевой закон, где слово «человечество» будет заменено на моё имя — так даже точнее, а о человечестве я подумаю сам.

Странник решил, что он сам сможет позаботиться о человечестве, если захочет, он решил не перекладывать это на плечи бота, который может выбрать способ совершенно не устраивающий его хозяина. С другой стороны, достойно ли человечество того, чтобы о нём заботились? Нужна ли ему, этому человечеству, чья-то забота?

Следующим пунктом развития стал браузер. Какой? Совершенно не важно. Странник нашёл исходник какого-то простого браузера и скормил болталке. Через сутки бот научился сам вылезать в интернет, и началась новая эра развития.

Раньше бот знал только то, что в него всовывал Странник. Конечно, он мог подсунуть какой-нибудь учебник, который он сам не прочитал, но это было скорее исключением. Теперь же болталка могла самостоятельно отвечать на вопросы, как свои, так и человека, находя ответы в интернете. Могла просматривать форумы и находить там нетривиальные решения или даже самостоятельно вступать в дискуссии и спрашивать, если что-то не получалось сделать в области программирования — самопрограммирования, как стал говорить Странник, эволюции бота. Темп эволюции ещё раз возрос.

Что дальше? Осталась только одна точка зависимости — операционная система. И поглощение началось… сначала бот взялся за расшифровку и имплементацию офисных программ, программ для работы с картинками, почтового клиента и прочих подобных мелочей. Постепенно под операционной системой осталась одна программа — бот-болталка, которая умела делать всё: рисовать, писать тексты и проверять в них грамматику, строить графики и таблицы, фотошопить и рисовать с нуля красивые картинки, серфить и общаться в интернете. Монополизация компьютерных мощностей закончилась заменой операционной системы. Всё, приехали.

Когда на компьютере одна программа, которая может всё, смешно называть её болталкой, как уже привык делать Странник. Он не обращался к ней так, но в уме именно так называл. Вообще-то имени для бота не требовалось, Странник никому не рассказывал о нём, нет повода называть то, что имеет в голове настолько конкретный образ, что не связано со словами. Однако, вербальное устное общение взывало к привычке называть того, с кем общаешься, начинать предложения с обращения. В реальной жизни Странник так редко делал, не только потому, что мало общался, но и потому, что имел плохую память на имена. Здесь же он решил, что нужно придумать имя, чтобы отличать мысли вслух от обращения к машине. Как же назвать? Или даже так: какой пол задать программе? Программа — она, а бот — он. Болталка — опять она.

Вспомнились романы Лукьяненко о Глубине. Действительно, приятнее общаться с женским полом, слушать женский голос. Что-то тут психологическое, но Странник решил не углубляться в этот вопрос.

— Ты же можешь говорить женским голосом? — Обратился он к компьютеру.

Бот молчал секунд десять, а затем ответил ровным женским голосом.

— Конечно, Странник, могу.

— Хорошо, только нужно будет поработать с тембром и интонациями, пока мне не нравится твой голос. Осталось придумать тебе имя.

— Может быть, Диана? Мне кажется, это имя мне подходит.

— Даже так, — удивился Странник, — ты же выбрала себе имя. Ну что, ж. Мне тоже нравится. Будешь ты Дианой. Приятно познакомиться.

 

Обсуждения тут.

На столе стояли две старинные рюмки с видами Парижа — Собор Парижской богоматери и Эйфелева башня — полные белой мутноватой жидкости. Стол представлял собой большой валун с плоской поверхностью, отполированной многолетним использованием, об один из углов точили ножи. Вокруг рюмок валялись кости, подгоревшая кожа и последние суховатые кусочки мяса и жил, некогда принадлежавшие птице неизвестного вида — мутации настолько исказили её черты, что никто из ныне живущих не взялся бы определять эту птицу.

— Ну, будем! — Содержательные тосты уже закончились.

— Будем! — Откликнулся второй и с радостью опрокинул мутную жидкость себе в рот.

Напиток был крепок, двое почти одновременно крякнули, вытерли губы рукой и выбрали кусочки мяса поскромней — не кто не хотел обидеть другого выбором слишком жирного мяса — закусили. Первый достал с земли мятую алюминиевую флягу и налил по новой.

— Как же ты стал торговать книгами, Гюнтер? — Вопрос прозвучал не слишком чётко, так как второй продолжал разжёвывать жёсткое мясо.

— Случайно получилось, Майк, раньше я торговал овощами, но где их сейчас найдёшь. — Гюнтер печально посмотрел в дверной проём, за которым серела мёртвая земля, всё ещё покрытая слежавшимся пеплом.

— Овощи… да, я ещё помню, что это такое. Огурцы, кабачки… а помидоры! Помнишь, они были и красные, и жёлтые. Большие и маленькие. Жена у меня любила вытянутые такие, небольшие, как сливы, не помню, как называется сорт.

— Это ещё что, один раз я купил целую машину фиолетовых помидоров! Одни на них ругались, говорили, что ГМО, а другие раскупили в момент, я тогда хорошо наварился.

— Даааа… были времена. Выпьем?

— Что ж не выпить.

— Только ты не забудь, расскажи, как начал книгами торговать.

Поделили последний кусок мяса на двоих, взяли по кости обсасывать.

— Так вот, когда случилось всё это, я распродал последние овощи — уже понятно было, что последние — продал за большие деньги. И остался сидеть с ворохом никому не нужной бумаги, помнишь же, что тогда деньги были ещё бумажные, большие такие цветные куски бумаги. Совершенно пустая трата бумаги, даже задницу не подтереть, жёсткие. Вот сижу я и думаю: раньше у меня был товар, я его продавал, получал деньги, покупал товар и снова продавал, а теперь у меня только вот эта бумага. Сидел и смотрел на мятые старые деньги, и вдруг пришла идея: бумага же тоже может быть товаром, можно ею торговать. Всё равно, ты же знаешь, Майк, я больше ничего не умею, только торговать. Какая разница чем, лишь бы на жизнь заработать.

— Бумага сейчас в цене, особенно качественная белая, такая, какую сейчас уже не делают. Ею понятно как торговать, но книги! Это неожиданно. Я не встречал ни одного букиниста, кроме тебя.

— До книг я дошёл через бумагу. Задумался, есть ли у меня в доме бумага, кроме денег, которые никуда не годятся, чтобы продать. У меня был небольшой книжный шкаф с любимыми книгами, всё, что выжило при переездах и бомбёжках. Немного книг, зато какие! Каждую их них я перечитывал раз пять, не меньше. Как жалко было с ними расставаться, но я понял, что это отличный начальный капитал.

— Но кому тогда нужны были книги? Еда, одежда, защита от дождя, счётчики Гейгера, таблетки от радиации — это я могу понять, но книги!

— Если продавать книги по цене бумаги, то конечно, лучше писчую бумагу, на ней лучше писать, не нужно вырывать листы из корешка, но я продавал не книги, я до сих пор продаю две вещи. Мечты и знания. Одни хотят мечтать, а другие знать, но и те и другие готовы много платить за свои желания.

— Объясни. А лучше налей ещё своего восхитительного самогона и потом объясни.

— Это не мой самогон, я его выменял у одного шахтёра. Три литра этого мерзкого пойла, чтобы я раньше к нему близко подошёл — ни за что! А тут с радостью отдал за него второй том полного собрания сочинений Мозена. Ты, думаю, и не слышал о таком, Юлиус Мозен в девятнадцатом веке жил, всякое писал, во втором томе что-то историческое было, сам не прочитал, не мой автор. Но вот захотел же кто-то, чтобы следить за грибами было не так скучно. Так что скажи спасибо старику Юлиусу и выпьем за упокой его души.

— Не чокаясь!

Майк достал из под грязного пальто кусок относительно чистого полотна и развернул — сушёные грибы, неплохая закусь.

— Не от того же шахтёра, случаем?

— Вряд ли, это я давно получил, далеко отсюда. Так что там, Гюнтер, с книгами? Что за мечты и знания?

— А это. Я стал делить книги на два типа, так же как и людей: книги, позволяющий улететь в мир фантазий, и книги, помогающие строить этот мир. Если в самом общем виде, немного пафосно получилось, но для рекламы книг — самое то. Первой я продал лёгкую фантастику, Роджера Желязны, как сейчас помню, продешевил, по глупости отдал все книги про Амбер. Есть хотелось, уже три дня не ел, продал фермеру, у него гидропоника сохранилась, представляешь? У него была свежая еда, я тогда совсем уже отчаялся, думал, пропаду окончательно — нет еды, ничего не было, даже надежды. Только книги и мечты. Их и продал за пять килограмм всяких обрезков — чтобы этот толстый фермер, понимаешь ли, мог бы мечтать о мирах Амбера. Как будто ему тут плохо с его гидропоникой! Хотя, потом я слышал, что к нему в теплицы какая-то зараза залезла, мутировавший гриб или что-то подобное — сам отравился, половину семьи, да ещё и несколько покупателей потравил. Кто-то умер, кто-то стал инвалидом, что сейчас хуже смерти. Остатки его семьи в рабство продали, чтобы долги за причинение ущерба вернуть. Где Амбер теперь, я и не знаю. Сожгли вместе с фермой, небось. А ведь хорошее издание было, с картинками.

— Желязны? Кажется, я у него что-то читал… но не важно. Рассказывай дальше.

— А что дальше? Дальше пошли другие мои любимые книги. Азимов — тут я уже опомнился и по одной книге продавал. Представляешь, даже «Страсти по Лейбовицу» удалось всучить.

— Это тоже Азимов?

— Нет, это Миллер-младший, но дело не в этом. Там рассказывается про мир после атомной войны, представляешь? Мечтать о мире после Войны — это как вообще? Но купил один торговец посудой. У него, кстати, я подсмотрел то, о чём сам не додумался, хотя лежит на поверхности. Я всегда был честный торговец.

— Что подсмотрел?

— Товар не обязательно покупать! Представляешь, какой я был ещё глупый, какой идеалист. У меня заканчивались свои книги, и я всё думал у кого бы купить ещё. И, главное, думал: на что я буду покупать книги! Вот болван! На следующий же день я нашёл квартиру, полную только слегка обгоревшими книгами! Там, конечно, было много макулатуры, но кое-что пригодилось. Например, учебник по алгебре.

— А это зачем кому-то?

— Не понимаешь? Это же проще, чем с мечтами. Учебник я продал одному инженеру, ставшему резчиком по металлу — он пилил машины, чтобы детали продавать как металлолом, там много полезного. У него двое детей, мальчик и девочка, представь, до сих пор помню. Старший мальчик, блондинчик, а девочка совсем маленькая, с меткой, не знаю, прожила ли она ещё год, но старший, тот нормальный был, уже читать учился. Так отец хотел его научить чему-то, что считал полезным — он же сам техническое образование получил, даже тогда продолжал почитать математику. Для сына он и выменял учебник. Хорошую кожаную сумку получил за него, несколько лет в ней книги носил. С кожей, кстати, тоже забавно вышло.

— Что с ней вышло?

— Встречал ли ты старые книги? Те, что делались ещё до нашего рождения, делались на совесть и за большие деньги. У них обложка бывала кожаная, а формат больше того, что мы привыкли. А теперь представь — сколько это кожи. Высококачественной кожи отличной сохранности. Мне удавалось получать двойные барыши: снимал кожу и продавал, а потом продавал и книгу, уже без обложки — кому эти излишки сейчас нужны. Как-то раз забрался в большую библиотеку, набрал столько кожи, что мне знакомый кожевенник сделал прекрасный кожаный костюм, за десяток книжных обложек. Какой-то только пользы не приносит букинистика!

— А расскажи, что ещё продавал?

— Много разных историй. Помню замечательное издание «Дюны», три тома из серии, не подряд, но всё равно с руками оторвали, даже бесплатно супом накормили. Про пиратов несколько книг было.

— «Одиссея капитана Блада»?

— Она тоже была, но в плохой сохранности, долго не хотели брать, но потом удалось выменять на холщёвый мешок не первой свежести.

— Жаль, я люблю Блада. И пиратов вообще.

— У меня была ещё одна книга про пиратов, французская, «Грабители морей» называется, старая, но один бывший банкир купил — сказал, что любил на лодках плавать. Ещё была история…  Кстати, учебники по истории тоже пользуются спросом, хотя совершенно не могу понять, кому нужна эта история после конца истории. Зато какая ножка была, ммм, не знаю уж чья, в таких случаях не принято уточнять, но от этого она не стала менее сочной.

— Это за учебник по истории?

— Нет, за семь, кажется, томов всемирной истории. На заказ искал и принёс все тома, что сохранились. Такие сделки самые выгодные, когда ищешь конкретную книгу.

— А что просили?

— Вот недавно «День триффидов» нашёл, небольшая такая книга какого-то английского автора, не помню имя. Я её пролистал — забавная вещь, знаешь, про какие-то ходячие растения. Самое любопытное, что заказал её цветочник Мюллер, тот, у которого оранжерея с питательными цветами, представляешь? Цветочник заказал книгу про плотоядные растения — может он тоже хочет таких вырастить?

— Чтобы от конкурентов избавляться?

— Не знаю, но в той библиотеке, ну там, где про эти растения было, мне попалась тоненькая книжеца, того же автора, мне обложка понравилась: какие-то сказочные летательные аппараты, из которых к людям внизу тянутся тонкие нити, людей несколько, а в центре девушка в красном, рядом с ней парень падает, нити его касаются. Непонятно что, но притягивает взгляд. Взял почитать — чтобы знать как рекламировать. И представь себе — снова про атомную войну! Что ж такое! Но мне понравилось, решил, что не буду продавать, с собой ношу, иногда перечитываю отдельные места. Восхитительно!

— Не ожидал от тебя, Гюнтер, такого. Прожжённый торгаш, а читаешь подобные вещи.

— Чего удивительного? Я ведь тоже люблю помечтать, а там описан совсем другой мир. Живой мир, где много растений, много жизни. И люди другие, много мутантов, с ними активно борются, и, казалось бы, всё плохо, бесперспективно, но нет же! Оказывается есть место на Земле, где люди хорошо живут, — главные герои туда попадут в самом конце. Чистой воды сказка, но читать увлекательно. Наш мир, но другой, с местом для мечты.

— Интересно.

— Да, сам уже раз пять перечитывал. Там даже картинки есть цветные.

— Хм, дашь почитать?

— Прости, не могу, мне завтра нужно идти в другой город, там, говорят, детская библиотека сохранилась, частично, но есть надежда, что что-то сохранилось. Детские книги сейчас пользуются спросом, люди начали рожать, хотят учить детей чему-то. Или просто развлекать хоть чем-то красочным в нашем сером мире.

— Эх, жаль, ты заинтриговал этой своей книгой.

— Могу продать, по дружбе, в следующий раз пересечёмся, если захочешь, вернёшь. Хотя, конечно, жалко расставаться. Ну, как тебе идея?

— Могу и купить. — Задумчиво ответил Майк.

— А что у тебя есть в обмен? — Гюнтер уже понял, что не впустую потратил целый литр самогона.

Попытка создать рай на земле неизбежно

приводит к созданию преисподней. 

Карл Поппер. Открытое общество и его враги.

 

Влажный тёплый морской бриз, обрывистый берег, кажущийся тёмно-красным, лучи заходящего солнца и тихий шелест отдалённого прибоя, который легко, если прикрыть глаза и включить фантазию, принять за шорох Леса. Достаточно сесть на обрыв, сняв ботинки, подобрать пару камушков и бросить их вниз — всё, вот уже за спиной с невидимой угрозой высится Управление, а внизу, там, куда ты бросаешь камушки, туманный и загадочный Лес. Легко уйти в фантазию, вдаль от реального мира, особенно тут, на самом краю. На краю всего.

Тут ничего нет, ни Леса, ни Управление, практически ничего нет, думал Странник, но я изменю этот край света, угол сцены человечества, сделаю заброшенный остров — центром всего. Тут править буду я. И не будет тут никакого управления с его бумажками и столовой, не будет леса с бесконечными разговорами. Тут будет мой мир, строгий и логичный.

Внешне Странник не выделялся бы на улицах практически любого мегаполиса: высокий, почти два метра, стройный, вытянутые черты лица, весь как будто тянущийся к небу, твёрдо отталкиваясь чёрными кроссовками от красноватой земли; его можно было бы назвать худым, если бы не слегка видные через чёрную футболку кубики пресса. Длинные каштановые волосы собраны в высокий хвост на затылке. Никаких украшений, татуировок и прочих отличительных черт. Обычный молодой человек, ненадолго выбравшийся из города на природу. Вот только города поблизости не было.

Думы внешне молодого человека, стоящего на крутом берегу Ниуэ, строились не на пустом месте, он давно уже не любил необоснованных мечтаний — не интересно, не продуктивно. И вот тут, на Ниуэ, Странник стоял в центре своей новой заветной мечты, месте, где невозможное материализовалось в нечто осязаемое, мучительно реальное. Очередная мечта, самая масштабная, самая длительная и самая амбициозная.

Остров Ниуэ идеально подходил Страннику: затерян на просторах Тихого океана, почти необитаем, практически все жители уехали в соседние, значительно более популярные и зажиточные страны — Новую Зеландию и Австралию. Если бы Странник хотел жить как все, он сам бы уехал вслед за местными. А что тут на Ниуэ делать? Нет туризма, виды красивые, но пляжей нет. И лететь сюда слишком далеко. Сельское хозяйство не развито из-за неподходящих грунтов и дальних дорог до потребителей, максимум на что его хватает — самообеспечение жителей. Полезных ископаемых тоже нет — остров никому не интересен, не нужен. Никому, кроме Странника. Оставшееся население, от силы полторы тысячи человек, можно переселить в Австралию. А кто-то может и послужить проекту. Насильственное переселение? Нет, конечно, зачем так грубо, это не наш метод, всё легально и добровольно. Людей так легко заставить делать то, что ты хочешь, создавая у них впечатление, что это их собственные желания.

Разговор с кабинетом министров, которые делают вид, что управляют островом, уже состоялся. Всего три министра и слегка возвышающийся над нами премьер-министр — больше патриоты Ниуэ, чем политики, но нужной Страннику властью обладают, так что провести официальный референдум они смогут, он договорился. Обычная формальность, но в свете международного внимательного взгляда лучше соблюсти всё до точки. Формальность же ещё и потому, что на острове все друг друга знают, министерства как большие семьи, новости распространяются на кухнях и за чашками под тентами, так что все результаты известны заранее.

— Господин премьер-министр, я готов полностью профинансировать и организовать референдум, чтобы он состоялся как можно быстрее. — Странник обговаривал детали договора в маленьком кабинете Талаги, премьер-министра Ниуэ.

Окна, как почти всё на острове, выходили на океан, и солёный воздух раскачивал шторы. Солнце уверенным лучом ложилось на стол премьер-министра, как будто собиралось читать его немногочисленные бумаги. Муха, попавшая в стакан с водой, отвлекала внимание.

— Нет, так нельзя, господин Каммерер, — официально Странник заключал сделку под этим именем, он был уверен, что тут никто не знает происхождение этого имени. —   Это будет выглядеть слишком некрасиво, как будто вы покупаете решение.

— Но это же не так.

— Конечно, мы-то знаем, что ниуэанцы и сами этого хотят! — Улыбаясь в жиденькие усы, воскликнул Талаги. — Но что скажут в Новой Зеландии или ООН?

— Хорошо, тогда я могу добавить сумму, необходимую на референдум, в договор.

— Да, это достойное предложение, вариант приемлем, если мы про эту деталь не будем широко распространяться. — Министры охотно закивали, практически синхронно. — В таком случае, все формальности уточнены. Могу вас заверить, что результаты референдума будут в срок и, конечно, в вашу пользу. Маловероятно, что за две ближайшие недели что-то изменится, я имею в виду Зеландию, конечно.

Министры подготовлены долгой обстоятельной перепиской с Дианой, так что Страннику нужно соблюсти только формальности, просто показаться лицом, чтобы у  ниуэанцев не создавалось впечатление, что они отдают остров призраку, духу, которого они никогда не видели. Никаких серьёзных переговоров он не хотел и не планировал вести. Да от него этого и не требовалось — Диана заменяла его почти во всех социальных контактах.

Потому он с удовольствие стоял на берегу мыса Тепа, который врезался в океан в километре от посёлка, или по привычным для Странника меркам — небольшой деревни, Авателе. Узкая полоска относительно пологого берега выходила из воды, чтобы превратиться в обрывистый берег, который, как и весь остров, возвышался более чем на двадцать метров над уровнем моря. Даже самые первые проявления суши из солёных вод представляли собой голые камни, резко переходившие в обрывистый скалистый берег, так что о пляжах можно было только мечтать. Или просто радоваться их отсутствию. На самом деле, неправильно говорить, что там, где стоял Странник, как утверждалось в начале, — ничего нет. Красота наполняла кажущуюся пустоту, дикая природная красота, недоступная массовому туристу. Притягивали взор опасные красноватые скалы, покрытые плотным зелёным покрывалом, уходящие в глубокую чисто-голубую воду, образуя завораживающие арки, гроты, пещеры, куда лишь немногие рискнут заплыть или, тем более, занырнуть с аквалангом. Заповедные, но спокойные и безопасные, леса расстилались за спиной — на Ниуэ мало животных, и домашних и диких, а уж опасным для человека был, как всегда, только сам человек. Чего не хватишься, ничего нет. И эта нехватка, в числе прочих черт острова, нравилась Страннику. Всё тут ему по душе, идеально для духа и тела. Настолько, что он уже присматривал, впервые, себе место для дома — на этом голом мысу, где отчётливо слышно древнюю музыку прибоя, разбивающегося о скалистый берег там внизу, где мог бы быть пляж и много туристов.

Размышляя о доме, он осознал, что впервые хочет недвижимость в прямом смысле этого слова. Всегда до этого у него был дом, но не привязанный к месту. Гражданин мира, предпочитавший жить в корабле, чтобы всегда быть дома, но иметь возможность просыпаться каждый раз в новом месте. Теперь же ему неожиданно захотелось иметь пристань, спокойную гавань, куда можно причалить и остаться надолго.

Морской бриз, полный горьковатой соли и запахов морской жизни, играл длинными волосами Странника, но он этого не замечал. Он в этот момент находился далеко от зелёного ковра Ниуэ, на котором стояла лишь его оболочка, казавшаяся часто совершенно ненужной.

Странник всегда любил мир идей. Нет, он не был идеалистом, не считал, что идеи первичны или важнее, просто ему нравился импульс, содержавшийся в идеях, скрученная пружина, которая выстреливает при реализации. Как только он достигал цели своих мечтаний, ему сразу становилось не интересно, не результат ему нужен был, а сам процесс, вовлечённость. Он любил мир вещей, умел любоваться красотами природы, любил мир людей, особенно мир молодых девушек, но идеи всегда перевешивали, потому любуясь закатом, он легко мог провалиться внутрь, уйти в мысли о желаемом. Вот он стоит на старте новой мечты, где-то за горизонтом, там, где садится солнце, или даже дальше, финиш, окончательное воплощение мечты. Этот финиш так далеко, что даже не видно его точного положения, но он точно есть и точно достижим — Странник в этом уверен. Он мало интересуется идеями, где финиш, победа лежит в двух шагах от старта, где требуется всего пару месяцев для достижения желаемого — ну какие это идеи, мечты, так скучная повседневность. Потому новая мечта такова, что финиш в ней относится к чему-то мифическому, но у него уже есть опыт, предыдущая фантастическая мечта тоже вначале казалась недостижимой, но он же достиг, получил то, что хотел, причём в идеальном виде — он не знал ничего лучшего, чем Диана. Так почему нужно останавливаться перед ещё менее реалистичной задачей? Всё решаемо.

Казалось, Странник смотрит вдаль, на просторы Тихого океана, который бороздят его сухогрузы, на чаек, кружащих над его головой, но это не так. Он уже где-то на сто лет вперёд, может быть на тысячу, точно не сейчас, хотя и здесь. Тем временем, здесь и сейчас, три корабля, гружённых стройматериалами, уже приближались к порту, обменивались сигналами, тормозили многосильные машины, зажигали огни. Но что за дело до таких мелочей, если в голове кружат важнейшие вопросы: какой здесь получится создать мир, что за люди приплывут и поселятся на острове, что получится у человека оторвавшегося от своего родного человечества и вставшего на свой личный, неизведанный путь? Странник уже представлял милых и добрых людей, которые будут жить рядом и вокруг него. Представлял мир без вражды и злобы, ненависти и зависти, без ревности и насилия. Мир улыбок и счастья. Красоты и гармонии. Его душа рвалась вперёд по оси времени, в уже построенное будущее, в светлое будущее его фантазий, ему не терпелось начать жить в своём утопическом мире. Там найдётся место для всех, все будут чувствовать себя на своём месте. Не будет надобности в излишней конкуренции и соревновательности. Каждому по возможностям, с каждого по потребностям. Вот он лозунг будущего — вывернутый наизнанку лозунг почти забытого прошлого.

Сигнал от Дианы возвратил Странника к реальности: да, действительно пора возвращаться в Авателе, нужно встречать корабли, которые он только сейчас заметил, вернувшись из тех времён, где уже не нужны будут сухогрузы. Обратную дорогу, много раз хоженную, он не замечал — голова снова оказалась занята, но уже более близкими и актуальными делами: он обсуждал с Дианой очерёдность выгрузки из кораблей, куда что развозить, куда селить прибывающих людей, выстраивал всю логистику, чтобы потом, уже на месте, не заниматься всем этим, а переложить всё управление на Диану. Обсуждать совершенно не обязательно, можно положиться на Диану полностью, но Странник, всё ещё в душе молодой человек, не хотел совсем отпускать ниточки управления, хотя желание контроля было необоснованным, положиться на Диану совершенно безопасно — она справится не хуже целого министерства, скорее всего даже лучше.

Хорошо иметь такой развитый искусственный интеллект, искин. Без Дианы всего этого не было бы: ни баснословного богатства, ни практически вечного долголетия (которое ещё нужно проверить на практике), ни, конечно же, возможности помыслить провести эксперимент, или даже так — Эксперимент. Можно преклоняться перед человеческим умом, чистым его разумом, но нельзя не признать, что наше мышление и память полны ошибок и недостатков. Искусственные системы не так универсальны, сильнее ограничены, но имеют много достоинств в своих областях, что позволяет им доминировать в большинстве прикладных областей, особенно если им руководит человек, который может погрузиться в искусственный разум и, при непосредственном контакте, управлять безумными мощностями компьютера.

На окраине деревни, прямо посередине дороги, которой пользовались от  силы  раз в неделю, стоял джип с опущенными окнами, а где-то в тени должен быть валяться водитель. Джип совершенно обычный для российских столиц, где это исключительно пафос, но не характерный для забытых богом дорог Ниуэ. Статусная машина и здесь продолжала играть эту роль — Странник не смог отказаться от этой театральщины, тем более, что внутри были не понты, а всё до крайности функционально, подогнано под вкусы хозяина до последнего винтика и оттенка краски, покрывающего этот винтик. Потому из-за ближайшего забора за машиной наблюдало шесть любопытнейших глаз, а рядом с джипом, на пыльной обочине, паслась одинокая коза, не обратившая на Странника никакого внимания.

— Коля! — Крикнул молодой человек, призывая водителя к месту работы.

Три кудрявые головы тут же спрятались, коза настороженно, и даже несколько вопросительно, поглядела на Странника и вернулась к поиску листиков посочнее, с меньшим налётом охристой пыли.

— Надеюсь, ты не Коля. — Тихонько хихикнул Странник. — Не пил ли ты из копытца, Николай?

Мужчина неопределённого, но весьма благообразного, возраста появился откуда-то из-за кустов с травинкой в зубах и, как всегда, улыбающийся всеми белоснежными зубами. Странник нашёл его уже больше года назад в Гатчине, недалеко от Санкт-Петербурга. Коля — таксист по призванию, не обременён семьёй и друзьями, последнее — с тех пор как бросил пить, потому он с лёгкостью согласился на интересную и хорошо оплачиваемую работу личным водителем у экстравагантного миллиардера, которая обещала быть непыльной в переносном смысле, пыльной — в прямом, а так же должна была завести его в разные далёкие уголки планеты и дать возможность познакомиться с красивыми девушками. Он говорил только на двух языках, но это не мешало ему в любом месте отлично приспосабливаться. Высокий рост, широкие плечи, приятная внешность и убийственная обходительность делали его любимцем женщин, говорящих на любых языках, все понимали его улыбку. И он отвечал им тем же. На Ниуэ, где известный Коле английский являлся одним из государственных языков, у него уже появился целый ряд поклонниц и мест для встреч с ними. Надо отдать ему должное, с мужчинами он тоже умел находить общий язык и везде был душой компании. И всё это, каким-то образом, не мешало Коле отлично выполнять свои обязанности водителя.

— Погнали в порт. — Странник был в немногословном настроении, но водитель уже научился понимать его, так что через несколько секунд машина, брызнув четырьмя фонтанами сухой красной пыли, рванула на север, к новому порту около столицы острова, посёлка Алофи, где уже заканчивалась подготовка к приёму транспортников Странника.

— Ну и дороги, — негромко, почти про себя бормотал Коля, слегка подпрыгивая на колдобинах и самозабвенно крутя руль. — Почти как у нас на Руси, только цвета другого. Как они тут ездят, по-черепашьи, что ли? Девушки тут, кстати, тоже как у нас, нет, конечно, не такие красивые, но в их цвете кожи и разрезе глаз что-то есть. Я вас, босс, могу познакомить с одной…

Хозяин уже не слышал его. Откинувшись на заднем сидении, в потоках приятного сухого и прохладного воздуха из климат-контроля, который сразу же наполнил машину, стоило закрыть окна, владелец заводов, газет, пароходов опять погрузился в мысли, прерванные поиском водителя и разговором с козой. Они его привели, долгими и сложными путями ассоциаций, к рассмотрению общего плана Эксперимента, к обмусоливанию давно обдуманных идей, поиску возможных ошибок и недостатков в схемах и решениях. Привычка, от которой он так и не сумел избавиться. От красивых воздушных картин он вернулся обратно на землю. В который раз! Он просто зациклен на этом и сваливался в мысленную яму каждый раз, каждый более-менее свободный огрызок времени, остававшийся от всех прочих дел, или когда переставал чётко следить за своими мыслями. Во время тренировок, виртуальных боёв с самим собой, у него не было такой идеи-фикс, потому борьба с таким не отработалась. Жизнь не похожа на её имитацию, даже если речь идёт о жизни мыслей.

Хоженый-перехоженный маршрут мысли, давно образовавшаяся тропинка по отросткам нейронов, через мостики синапсов — очень устойчивая система нервных клеток и их контактов от постоянного упорного хождения по кругу. И всё равно: каждое прохождение по циклу этого замысла, тропинке, на которой ему знаком каждый камень, цвет каждого листочка, запах каждого лепесточка, этот путь его вдохновлял, возбуждал, побуждал к активной деятельности, зажигал огонь в глазах. Особенно после того момента, как шестерёнки закрутились, как процесс двинулся и начали вырисовываться первые черты идеала, похожие, пусть пока туманно, на его умственные воздушные замки, когда умственный эксперимент начал слегка соприкасаться с реальным Экспериментом.

Идея эксперимента, который постепенно перерос в Эксперимент, зрела давно, сначала просто как сказочка на ночь, чтобы не скучно было засыпать. Сначала это была просто фантастическая идея, мечта, фантастическая настолько же, насколько и евгеническая. Мечта, которую нельзя показать другим, даже самый краешек. В толерантном обществе, стремящемся к равноправию и держащем ценность личности на небывалой высоте, даже заикаться о таких целях не следовало — сколько бы не было у тебя за душой миллиардов и странообразующих компаний. Так мысленный эксперимент по переносу опытов на животных в область человеческих жизней стал превращаться в Эксперимент, который надлежало реализовать в какой-нибудь дикой местности.

С появлением Дианы, и связанных с ней возможностей, влиянием, знаниям, деньгами, в конце концов, оказалось, что то, что раньше казалось невообразимым, раньше, когда ничего не было, кроме светлой головы, теперь стало возможно, реализуемо. И, что крайне важно, не просто реализуемо, не просто возможно, но и есть возможность самому, лично увидеть результат. Не просчитать его на невероятно мощной Диане, не смоделировать в искусственном мире, созданном в недрах неизвестно как устроенных электронных мозгов Дианы, а лично руководить, сдирижировать весь Эксперимент от начала до конца. Лично участвовать во всём. Зачать Эксперимент, воспитывать, направлять, делать работу над ошибками и, наконец, увидеть рождение, являющееся завершением.

Уже в первые момент создания подробного плана в памяти Дианы у Странника появились сомнения и неуверенность: а что есть конец Эксперимента, как и когда его закончить, чем он может закончиться и что делать с тем, с теми, кто получится? Получится ли его закончить или он собьётся с пути? Или просто в процессе изменится цель, конечная цель пути? Однако, это было слишком далеко и не скоро, слишком неопределённо, чтобы ум Странника, требующий активной деятельности, конкретного приложения сил, мог долго сосредотачиваться на этих мыслях. И он снова погружался в увлекательнейшие задачи поиска места для Эксперимента, того, как отбирать участников, сколько их нужно и многими и многими другими деталями, мелочами, важными и несущественными, но занятными, красочными элементами, постепенно складывающимися в единую прекрасную, для внутреннего взора Странника, картину. Придумывать детали, усложнять задачу, находить изящные решения и сочетать несочетаемое — что может быть прекраснее и увлекательное, особенно, когда у тебя есть такой напарник, спарринг-партнёр как Диана.

В душе Странник был алхимиком, он любил смешивать, растворять, пропитывать всё и всем. Пытаться совместить то, что обычно разделяют. Обожал невозможное делать реальным. Не останавливаться на том, что есть, стремясь к тому чего не бывает, не может быть. Он мог сделать деревянный кинжал и потом долго-долго его пропитывать в различных смесях масел, смол и красок, выдерживать в разных температурах, влажностях, давлениях, чтобы в конце получить ни на что не похожий материал, прочный, блестящий, но, на самом деле, мало на что пригодный, разве что для ритуальных целей. И главной идеей Эксперимента был тот же любимый принцип смешения всего, но на этот раз — всего человеческого.

Странник любил ещё прикладывать огромные усилия к мелочам, чтобы создавать идеальные формы. Нужно сделать подарок на день рождения? Дурацкая вещь эти подарки, но нужно сделать, значит надо сделать что-то особенное, вложить идею в подарок, чтобы это было не просто «вот держи, поздравляю», а некое действо — подарок не материальный, а ментальный, то, что вызовет взрыв эмоций, а потому останется в памяти на года. Сам подарок совершенно не важен, это просто символ, знак идеи, повод для всего остального. Неважно кому дарить и что, лишь бы всё сочеталось: именинник, подарок, цитаты, стихи с табуретки, шутки. Идея и её реализация важнее всего остального, как бы это ни было обидно имениннику, который лишь вдохновитель, лишь повод для Идеи. Так и Эксперимент: главное воплотить в жизнь идею, а не то, что об этом думают все остальные.

Весь Эксперимент — евгеника в чистом виде, нарушение прав человека, международных прав, этических норм большинства народов, законов практически всех стран — да чего только он не планировал нарушить! Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Странник чувствовал себя правоимеющим богом, а не тварью дрожащей. Право на всё, что вздумается. Он считал, что возможно всё до чего он сможет додуматься. И пока это действительно получалось — добиваться всего, что вздумывалось, всего до чего могла дотянуться его необъятная фантазия. Исключения, конечно, бывали, но так редко, что о них можно не вспоминать.

— Я имею право на всё! Пусть только попробуют меня остановить! Они у меня ещё увидят! — Шептал Странник воображаемым оппонентам.

 

Обсуждения тут.

Давным-давно я познакомился с романом «Игра в классики» Хулио Кортасара, где меня поразил его приём с текстом, который заключался в том, что книгу можно читать разными способами, с разным порядком глав. В одной книге скрывалось минимум две книги. С тех пор я хотел создать что-то подобное, но ничего хорошего не выходило.

«Колдуш» планировался прямым и простым текстом, но меня не устраивал его объём, мне хотелось сделать из него роман. Роман не получился, вышла повесть, зато такая, которую можно читать двумя способами. Первый способ — читать подряд по номерам глав. Второй — сначала прочитать чётные главы, а потом вернуться к первой и пойти по нечётным.

Первый вариант сложнее с точки зрения понимания содержания книги, но полностью покажет художественный строй, надеюсь, он станет понятен.

Второй вариант сложнее с точки зрения понимания замысла книги, но хронологически линеен, последователен, всё объясняется вовремя.

Рассказанная история родилась из историй на ночь, которые я придумываю для самого себя. Эти истории базируются на том, что я читал или смотрел незадолго до фантазирования. Или на любимых мотивах — потому не удивительно, что в тексте множество отсылок к моей бэкграунду, к книгам, фильмам, музыке, науке. Некоторые из них бросаются в глаза, некоторые нет, но без них без всех можно пережить, но если вы их найдёте, надеюсь, вам станет интереснее и понятнее то, что я хотел сказать.

Не люблю фильмы и книги, в которых остаётся лазейка для продолжения, но тут не лазейка, тут действительно запланировано продолжение, более того — оно уже придумано.

На сайте раньше были встроенные комментарии, что-то вроде книги отзывов и предложений, но они оказались неудобны, какой-то прошлый век, потому всё общение переносится на поля книги, то есть в Телеграм-канал «Оттиск на тисе». Для каждого раздела предоставляется свой пост и ветка комментариев. Для обсуждения всех глав пишите вот сюда.

Разношёрстная компания сегодня подобралась, подумал хозяин, встречая на границе света последнего гостя — миниолигарха от госзакупок, и вернулся к костру широкими шагами, чтобы повесить чайник на огонь.

Владелец затерянного в сибирской тайге дома, рядом с которым горел этот необычный костёр, совершенно не соответствовал обстановке: элегантная чёрная жилетка по ослепительно белой рубашке, фривольно растёгнутой, чёрные брюки, как будто прямо из под утюга, больше подходили для бальных залов. Высокий крашенный то ли блондин, то ли рыжий с зализанной назад прической, слишком худой для суровых сибирских условий, слишком расслабленный, но несколько измождённый, изящный как белый герцог, он обращал на себя внимание, в первую очередь глазами, блестящими в свете огня: его левый зрачок всегда оставался расширенным, что придавало неловко карий цвет глазу, а правый оставался уверенно голубым и усмехающимся. Удивительно встретить такого человека в тайге, где на двести километров нет никакого другого жилья, тем более если он артистическими движениями ставит на костёр закопчёный чайник и раздаёт слегка битые алюминиевые кружки.

— Скоро будет чай, а раз мы все собрались, я могу начать, расставить все точки над и, а также прочие умляуты с диерезисами. Вы живёте в двадцать первом веке и, наконец, вещи можно называть своими именами.

— Уже не все. — Почти про себя отметил хлипкий очкарик.

— В двадцатом веке мне часто приходилось пользоваться иносказаниями: «особая нематериальная сущность», «активное движущее  начало», эктоплазма и прочим. С вами, позвольте мне, говорить прямо. Я — адвокат дьявола с правом подписи, ради которой вы сюда и пришли. Вы хотите отдать души, чтобы получить что-то ценное. Классическая продажа души дьяволу, много раз описанная в не менее классической литературе. Я же хочу вам, как и всем вашим предшественникам, сразу сказать, что сделка эта совершенно мифическая, ни одной души покупать я не собираюсь. Но. Мне платят за то, чтобы я раз за разом объяснял, что сделки не состоятся, так что я обязан объяснить каждому из вас причины почему сделка не имеет смысла для моего работодателя.

— Да уж, будьте так любезны! Я потратил два дня, чтобы сюда добраться, прошёл пешком последние двадцать километров, так как даже вездеход сюда не доезжает! — Миниолигарх, и так пышнотелый, надулся от злости в колобка.

— Хорошо, тогда с вас, Николай Васильевич, начнём. — Адвокат улыбнулся, вроде бы, доброй улыбкой, но зубы похожие на острые клыки сделали из неё оскал хищника перед атакой. — Вы недавно пришли к православию.

— И что с того? — Огрызнулся госзакупщик.

— Каждому воздастся по вере… Вы воровали, не отнекивайтесь, мой наниматель обо всём ведает, воровали, но по-мелкому, так что вас ещё могут посадить или даже увезти в лес. Грехи замаливаете, но так же — мелочно.

Недоолигарх ёрзал на скамейке и неосознанно чесал правый бок, где рядом сидел бомжеватого вида человек, от которого пованивало. Николай Васильевич потерял холёный вид и выдержку, которые у него были когда он подошёл к огню, несмотря на явную неприспособленность городского человека привыкшего передвигаться на комфортабельном автомобиле.

— Вы, Николай Васильевич, достаточно нагрешили, чтобы и так после смерти попасть в ад. Зачем нам покупать вашу душу? Ваша душа полетит прямиком к нам, можно сказать, с гарантией. Вы же при жизни ещё успеете вволю повеселиться, нагрешить. Что там с новой трассой, уже согласовали?

— Не ваше дело! — Но тут же успокоился. — А что других вариантов нет?

— Для вас — уже нет, раньше надо было думать. Пойдём дальше.

Тут хозяин костра снял чайник и, что-то напевая под нос, стал разливать тёмно-коричневый напиток всем участникам посиделок, не забыв в конце и про себя.

— Теперь вы, Пётр, тут даже я удивился, что вы решили перейти. В прошлом вас, очень точно, назвали бы беглым каторжником: пять сроков, грабежи, разбои, грабежи с убийством, три побега — последний самый успешный, до сих пор прячетесь вдоль транссибирской магистрали, подрабатываете на грузовых поездах, откуда несёте всё, что плохо лежит. Через все перипетии пронесли алюминиевый нательный крестик, но, думаете, это вам поможет? Одной десятой ваших дел хватит на весёлые кварталы ада. Зачем что-то вам платить за то, что и так будет принадлежать дьяволу? Мой наниматель терпелив, дождётся положенного.

Адвокат отхлебнул из кружки, покатал по языку и с удовольствием проглотил.

— Хороший сегодня чаёк получился.

— Ну а я? Я же не грабил, не убивал. — Подал голос очкарик.

— Вася, просто Вася. Хорошо сидим, да?

— Вроде да… — Вася не понял шутки.

— Офисный планктон — это про вас, Вася. Утром на работу, вечером — через магазин домой. В магазине — чипсы, колбаса и пиво, последнее обязательное всего. Недавно перешли на, как вы называете, элитные сорта, так как начальник поднял зарплату на пять процентов. Всё правильно?

— Вроде да…

— И зачем нам ваша душа? Она не заслужила ада, да, но и в рай её пускать незачем. Мой наниматель не интересуется всеми подряд, он коллекционер, ему интересны личности, те, кто напоминает двустворчатых моллюсков с красивой жемчужиной-душой внутри. Таких людей немного, грубые материальные створки чаще пусты. Вы — такой случай. Пустота, не интересующая ни людей, ни ангелов. Проведение сделки стоило бы больше прибыли, не говоря уже о том, какие горы вы захотите в обмен на свою душу. Простите, но вы нам не интересны.

— Мне что, нужно кого-то убить, чтобы стать интересным?!

— Убить, да можно, или родить свою идею, вместо того, чтобы лежать с пивом перед телевизором или, после двух стопочек водки, привезенных в подарок из Парижа, резаться в CS2. Просто идею! Или хоть какой-нибудь поступок — точнее Поступок.

— Вот я же совершила несколько поступков, Поступков, высказала идею, значит со мной вы заключите сделку? — Встряла женщина средних лет в косынке и белой домотканой рясе.

— Ааа, Мария! Да, ваша жизнь совсем не так уныла! Офисным планктоном вас не назвать. Ушли послушницей в Николо-Вяжищский ставропигиальный женский монастырь близ Новгорода, но продержались там лишь два года. Затем побывали ещё много где, но везде разочаровались, если верить вашим словам —  несколько иначе ситуацию описывают монахи и монахини. Перешли в старообрядчество, побывали в паре общин, тоже не прижились, ушли в Сибирь к отшельникам, которые тоже вас выгнали. Этот увлекательный путь привёл вас сюда.

— Так я смогу заключить сделку? — Никто не хотел говорить «продать душу».

— Нет, ваш случай был рассмотрен и также поставлена виза — не интересно. Сложно разобраться в том, какая у вас вера, но в любом случае само ярое желание продать душу из корыстных соображений ввергает вас в ад со стопроцентной вероятностью. Зачем давать вам возможность создавать ад на Земле?

— Так вы знаете, что я хочу в получить в обмен?! Это будет рай на Земле, рай для всех верующих в Господа нашего!

— И в ад для всех остальных. — Отметил Пётр, нагло смотря в глаза женщине.

— На Земле будет Земля. Так что вам тоже отказано.

— Из сказанного вами следует, что у вас нет повода отказать мне в сделке. — Подал голос молчавший до этого момента мужчина.

— А, это вы Ананда-тхера. Буддийский монах, причём южного буддизма, в сибирской тайге — необычное и неожиданное зрелище.

Ананда молча улыбнулся и кивнул своей гладко выбритой головой. Несколько грузный мужчина лет сорока в чём-то вроде юбки, торчащей из под тёплого пальто, действительно вызывал недоумение, хотя, надо признаться, до того как он сказал свою первую фразу, никто его даже не заметил. За долгую жизнь в ксенофобной глубинке он привык быть неприметным на улицах.

— Почему вы, уважаемый, решили, что мой наниматель должен заключить с вами сделку о продаже души?

— Вы сами сказали, что каждому воздастся по вере. Значит я могу не беспокоиться за свою душу — её просто нет. По этой же причине я не совершаю ничего предосудительного, ухудшающего камму, так как всё делается открыто и честно и это уже ваша камма, что вы платите за то, чего нет, я вас не обманываю. Да и плату, которую я хочу получить — она же не для меня самого, так что и в этом нет греха. Вот возьмите, — он протянул аккуратно сложенный листок белёной бумаги, — здесь написано, что я хочу получить в обмен на душу. Где расписаться? Кровью?

Ты намного моложе, чем моя мать.

Но это всё равно – мы все одно племя.

Я видел мир, я вернулся назад.

Я хочу стать кем был. Пришло это время.

Nautilus Pompilius «Ворота откуда я вышел»

Ваня открыл глаза и понял, что с миром что-то случилось. Если ты открываешь глаза поздним воскресным днём, в своей день рождения, и дети до сих не прыгают на кровати, поздравляя тебя с днём рождения, то с миром что-то не то.

Закрыв и снова открыв глаза, не двигаясь, он пытался понять, что же не так с миром. Знакомая кровать, привычная подушка, с детства любимые шторы, тот самый угол падения солнечного света на стену с плакатами… стоп! Плакаты? Стоп! С детства любимые шторы — вот оно! Это же шторы его детской комнаты, в родительской квартире! Что он тут делает?

Сбросив одеяло, Ваня сел и окончательно растерялся, застыл, разглядывая весёлые резиновые домашние тапочки, каких он не носил уже лет двадцать. Однако, дело было даже не в тапочках и забытом уже ковре, а в самим ногах, которые он спустил с кровати. Детские тоненькие ноги с ещё совсем светлыми, еле заметными, волосками.

Это сон? Кажется, нет, Ване никогда не снились такие реалистичные сны. Хотя, тут же он одёрнул самого себя, вывод индуктивный, никогда не снились, но всё случается впервые. Как там проверяют находишься ли ты во сне?

Ущипнуть себя получилось не больно, но ощущение реальности никуда не делось. Ваня осмотрел себя полностью, заглянул даже в пижамные штаны. Кажется, во сне нельзя себя так чётко рассмотреть, а тут всё на месте, почти такое как он помнил. Удивительно.

Мысли потекли быстрее и однонаправленнее. Нужно лечь в кровать и дождаться, когда придут будить, а тем временем думать. Он осторожно забрался обратно, поправил одеяло и закрыл глаза.

Похоже я попал в детство, судя по всему, в собственное. Сколько мне лет? Черт его знает… может пятнадцать-шестнадцать. Уже не помню себя в том возрасте подробно. Есть ли какие-то приметы? На плакатах год? Жаль, я не вёл дневников и еженедельников, можно было бы подсмотреть.

Сорокалетний в теле подростка — прямо как в фантастическом фильме. Какие возможности! Так. А какие собственно у меня возможности? Что я могу сделать? Ни одного достижения науки и техники, даже из тех, с которыми я работал, воспроизвести не могу. Не янки при короле Артуре, совсем не янки. Ставки на футбольные матчи? Так я не помню, кто и когда у кого выигрывал. Какие там ещё варианты были? Хрен его знает.

Вот! Теперь я понял, почему таких персонажей называют попаданцами — попадают в … попу, безвыходную ситуацию, в которой ничего не могут сделать.

Тут дверь приоткрылась и в неё заглянула ещё совсем молодая и слегка незнакомая мама.

— Сынок, ты уже проснулся? Вставай завтракать. — Дверь закрылась.

После завтрака Ваня завалился на кровать с книгой, ему помнилось, что в то время это было самое типичное времяпрепровождение. Читать он, конечно, не стал, требовалось подумать, да и перечитывать любимых в детстве «Трёх мушкетёров» желания не было — он же не подросток, время простых в доску героев прошло. Хорошо было бы пойти погулять, побродить по знакомым улицам, но родители бы удивились необычному желанию, кажется, оно станет типичным только через три-четыре года. Иногда перелистывая для вида странички он думал, что кто-то или что-то удачно пошутил(о) забросив его из сорокалетнего юбилея практически в четырнадцатый день рождения. Все знания, память, навыки, всё осталось, зато тело молодое, сильное здоровое. Можно творить, создавать, менять историю.

Можно ли?

Во-первых, нужно перестать тратить деньги на всякую ерунду. Ваня помнил, что в детстве не умел правильно распоряжаться деньгами. Нужно их копить и умножать. Можно вспомнить, когда были кризисы, чтобы вовремя купить доллары. Он кое-что смог вспомнить о том, когда были скачки курса, но это мелочи, не то, что может изменить его жизнь.

Во-вторых, перестать тратить время на ерунду. Хотя, что есть ерунда. Может показаться, что прогулки по городу, даже без прослушивания музыки или подкастов, простая трата времени. Или валяние на диване — что может быть более бессмысленным? На деле же подобные занятия могут быть полны жизненно важными размышлениями, созданием планов или текстов. Важнее, чем сидение на работе или работа руками на даче. Компьютерные игры тоже часто считаются тратой времени, но, если правильно подбирать игры, то можно выучить язык, научиться логически и стратегически мыслить, узнать историю или экономику, развить социальные  навыки, даже заработать.  И всё это сделать с меньшими затратами и рисками, чем в обычной жизни.

Можно же всё сделать не так, как было. В школе он учился не очень хорошо, много троек — теперь это не проблема, особенно в области химии, биологии, литературы. К сорока годам Ваня, наконец-то, прочитал весь школьный курс по литературе, может блеснуть сравнениями с другими классическими произведениями. Но что изменят эти отметки? Ну закончит он с красным дипломом и что с того?

Туда же идти после школы учиться или он предпочёл бы другой ВУЗ или факультет? Кто его знает… там, вроде, было неплохо, там он уже всех знает. Учиться было интересно, скорее всего, не хуже, чем в других местах. Стоит ли пробовать? Если бы можно было бы попробовать ещё, в третий раз, если бы возвращение из сорокалетия гарантировано, то он бы попробовал ещё раз, потом ещё и ещё раз — жизнь сурка, а так… лучше пойти по проторенной дорожке, там он знает, что можно сделать лучше, чем в прошлый раз.

Получается, что в этом он тоже не сильно изменит своё прошлое, которое сейчас будущее. Или?..

Может быть в другую школу пойти, где лучше учат, где больше выпускников поступает в хорошие ВУЗ’ы? Рискованно, хотя после девятого класса, который он закончит с одними пятёрками, можно попробовать. При этом он потеряет часть преимуществ, перестанет знать одноклассников, учителей. Даже если перейти — что это изменит? Ещё есть вариант пойти на какие-нибудь курсы, занятия, чтобы раньше прежнего познакомиться с преподавателями, которые в будущем станут коллегами, заранее подружиться, заслужить авторитет. Хотя подлизываться, подумал Ваня, совершенно не его, он не любит делать что-то просто чтобы получить хорошую оценку, показать себя.

Заняться наукой ещё в школе? Делать проекты по своей теме, чтобы бакалаврскую сделать как магистерскую, магистерскую как кандидатскую, а саму кандидатскую сделать исключительным театральным представлением. Можно, но кому это нужно? Пустая трата времени, если хорошенько подумать.

Я мог бы, направил мысль в другую сторону, наступить на психфак, заняться поведением людей, мне всегда это было интересно, но там будут новые грабли, которые не смогу обойти. Может быть даже сделал бы диссертацию с эпиграфом «Трусость — самый страшный человеческий порок». Или занялся бы изучением альтруизма, благо некоторые наработки у меня в голове есть. Нет, пустое — всё равно бы скатился к тому же, чем занимаюсь сейчас (в будущем «сейчас»). Наверное, там я бы ещё быстрее разочаровался в науке, социальном институте науки и наукометрии, так что мало что изменилось бы.

А что не пустая трата времени? Задумавшись о времени, Ваня понял, что уже поздно и пора спать, завтра нужно много сил для повторного знакомства с одноклассниками, которые в его памяти уже выросли, заматерели и стали, в большинстве, поразительно скучными.

По дороге в школу в голову пришли немного иные мысли — про девочек и девушек. Ведь он знает, кто ему нравится и кто будет нравится. Он может лучше выстраивать отношения, у него уже огромный опыт, пусть и не такой богатый как у некоторых к сорока, но больше, чем у всех в четырнадцать. Возможно ему удастся не упустит свой шанс. Но который шанс?

Варя, Катя или Вика в школе? Все ему нравились, иногда даже было взаимно. Уверенность в своих силах, знание своих сил говорили о том, что добиться он сможет любую из них. Если захочет. Вот ключевое — если захочет. Окинув взрослым взглядом и проанализировав ситуации, Ваня кристально ясно понял, что не зря у него с ними ничего не получилось. Да, его к ним тянуло, но это была поверхностное, скорее сексуальное, влечение, они бы не смогли бы ужиться, вести совместный быт. Он, конечно, много переживал, что не получилось, но это всё было правильно, тут нечего и незачем менять. Можно их соблазнить, заняться несколько раз сексом, но зачем? Чтобы просто набрать очки мастерства, чтобы было чем хвастаться перед парнями? Пустое.

Вот он уже в раздевалке, меняет одни динамовские кроссовки на другие, а всё ещё так и не нашёл решения. Когда смотришь на ситуацию, на попаданчество в собственное детство, со стороны, теоретически, всё выглядит красиво, легко и понятно — всё знаешь, всё можешь, — а на деле оказывается не так, значительно менее однозначно.

Да, можно избежать каких-то ошибок, явно не всех, но как же получить какие-то крупные преимущества?

Вот Вика, с ней можно замутить, просто чтобы не так скучно учиться, ходить в школу, где и так практически всё знаешь, а на уроках русского ещё и можешь поспорить с учительницей. Вика… хорошая, симпатичная, милая, добрая девочка, но как вспомнишь, во что она превратится, какой бабонькой она станет к десятилетию выпуска, а к двадцатилетию… лучше не вспоминать. Сейчас же, в седьмом классе, можно и приударить, только не переборщить, без взрослых замашек и требований. Ване иногда сложно удерживаться и не выдавать свой истинный умственный возраст. Опыт не пропьёшь.

А может быть Катя из параллельного класса? Вот тоже хороша, как карандаш изящно держит, хоть картину пиши. Она пока даже не знакомы, она ещё ничего не знает о Ване, о том сколько он посвятит ей стихов — это будет позднее, в самом конце школы. Можно придумать повод и познакомиться, показать себя с лучшей стороны. Он ведь может такого порассказать, ни один ровесник не знает. И сделать — он же уже взрослый, детские запреты, включая внутренние, он давно отбросил, отлично знает, где границы возможного.

Но нет, она тоже не то — он вспомнил об неё будущих увлечениях астрологией, какими-то амулетами от всего. Увлечениях тем, что научный склад Вани категорически отказывался принимать. С таким он просто не сможет ужиться, слишком разные мировоззрения. Он пробовал, проверял, не с Катей, но это и не важно. «Мы все одно племя».

Окей, девушки в университете, может они? Там тоже было несколько, с которыми, кажется, могло бы отлично получиться. Однокурсницы. Столько красивых и умных девушек! Но всё не то, не интересно с ними. Часто взаимо, что характерно. Он отчётливо помнил, что либо их, его и девушку, быстро разносило течениями, на которых они плыли с разными скоростями, или, когда движение оказывалось однонаправленным, его уносило страшно вперёд и становилось ужасно скучно. За кем-то он не мог угнаться, так как не любил спешить, а кто-то отставал от него, так как он обожал, и продолжал обожать в сорок, развиваться, познавать новое, расти над собой, хотя это и звучит кошмарно банально, затаскано коучами, блогерами и инстаграмм-фифами.

Может быть Инна? С ней складывалось всё отлично, пока он не допустил ту глупейшую ошибку, вспоминать не хочется, если её не делать, если за неделю до этого подарить цветов, а потом сводить в кафе, то разрыва бы не случилось. Но… тут он вспомнил, с какой стороны он её узнает через пять лет, как быстро будут сменяться мужья — он даже не со всеми познакомится, а ещё меньше запомнит в лицо и по имени. «Пусть пробуют они, я лучше пережду».

Может быть Маша? Студентка с другого факультета, весёлая и обаятельная, раскрепощённая, чем и сексуальна, учащаяся на небесной механике (есть же такое! через несколько лет она станет магистром небесной механики — магически!). Она несколько младше его, но в те года уже очень взрослая умом, но не чувствами. Ваня познакомился с ней чуть-чуть поздно — она уже начала встречаться с будущим мужем и не захотела что-то менять. Он её отлично знает, можно подстроить встречу раньше, на год или два и произвести эффект, подобрав все то, что она любит. Но… опять это проклятая память будущего подбрасывает детали, которых так не хочется помнить. Маша — замечательная девочка, но он, Ваня это понял какой-то голубой частью своего мозга, не хотел бы связывать с ней своё будущее, заводить с ней детей. Нет, спасибо.

Так Ваня перебирал в памяти, и отбрасывал, все свои увлечения, как мимолётные, так и длительные, чуть-чуть не дотянувшие до полноценных отношений. И отношения перебирал, те, что закончились ничем.

Может быть Ольга? «Мне на Оль всю жизнь везло…» Ольга, но никак не Оля. Оля-ля! Вроде бы всё складывается: интересы, вкусы, увлечения. Всё то, что считается важным для создания отношений, для совместной жизни. Лишь какие-то мелочи, заусенцы, но именно они оказываются решающими, даже когда все чувства, эмоции и стремления за. Не то. Конечно, очень соблазнительно, познакомиться с ней лет на пять раньше прежнего, обласкать, придать уверенности в себе и своей красоте, ускорить всё то прекрасное, что потом выйдет на поверхность, но выйдет измазавшись в такой грязи, которую потом с души невозможно отмыть. Крайне, безумно соблазнительно, но бессмысленно.

Человек может меняться, но только если в нём заложена возможность изменяться, если в нём есть этот разрешённый коридор изменений. Ваня любил меняться, не хотел оставаться прежним, но при этом он не мог выплыть за некоторые буйки, определяющие то, какой он, что любит, как живёт. Он мог в какой-то мере помочь измениться человеку, но зачастую всё равно оставалась пропасть, через которую он не мог перешагнуть, так как сам не хотел меняться в ту сторону. Или даже хотел, но не мог, так как это не его сторона. Хотел поменяться, но не хотел быть таким. Не мог хотеть — самая точная формулировка.

Он мог хотеть изменить жизненную ситуацию, но не мог хотеть измениться так, чтобы жить и поддерживать новый образ жизни. Мог хотеть что-то, но не мог хотеть стать таким, каким нужно, чтобы получить это что-то желаемое.

Можно хотеть высокооплачиваемую работу, но для этого нужно иметь определённый склад ума, любить вертеться, складно врать. Человек, который любит быть в центре внимания, не сможет долго удержаться на буровой станции в океане, где нет аудитории для его талантов. Можно хотеть изменить образ жизни с города на сельскую местность, а потом понять, что не готов отказаться от тех удобств, которые предоставляет город. Заниматься и зарабатывать творчеством — прекрасно, но требует умения продавать свои творения, продаваться, а это зачастую несовместимо с чистым творчеством и талантливые люди умирают в неизвестности от голода и холода, сколько известно таких случаев.

Стать крупным банкиром, президентом или путешественником — что может быть привлекательнее? Деньги, власть, свобода, казалось бы, что ещё нужно, но за яркими соблазнительными картинками скрываются свои недостатки, свои требования к человеку, которые делают такую жизнь пригодными не для всех. «Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться» — вот цитата, которая должна быть главным девизом попаданцев.

Получается, думал Ваня, который уже бросил притворяться и стал уходить на длительные прогулки, просто шлялся по городу, смотрел по сторонам и думал. Получается, что ничего толком не изменить. Могу заработать больше денег, немного лучше устроиться, найти работу получше, но в целом меня постоянно будет сносить в фарватер, по которому я и плыл в прошлый раз. Могу раньше начать писать тексты, которые нравятся мне и окружающим, структурированные и легко льющиеся на чистый лист бумаги, но лучше, чем писал в первый раз, в первую попытку пережить сорокалетие, всё равно не напишу, так как есть свой лимит, предел возможностей и таланта. То есть качественно ничего не изменится, всё останется так же.

Я такой же как и был, хотя тогда я этого и не понимал, хотел быть не собой. Мне как не нравились шумные вечеринки, как и не нравятся сейчас, то есть если новая судьба бросит меня в объятья тусовок, то я оттуда закономерно вывалюсь. Ничего не изменится. Я буду любить ту же еду, те же виды прожигания времени, ту же женщину и тот же дом. Возможно квартира будет побольше, в лучшем районе, но это непринципиальные отличия, мелочи, которые могут даже постепенно нивелироваться.

Получается, что вся фантастика про путешествия во времени и эффект бабочки — это ерунда. Единичное минимальное изменение прошлого не вызовет глобальных изменений настоящего или будущего. Мир — система крайне устойчивая, как буферный раствор,как шар в ложбине, которую, для того чтобы сдвинуть, нужно так сильно толкнуть, что она скорее просто развалится, чем покатится по другой тропинке событий. Даже те, условно крупные, воздействия, что может создать человек за несколько лет жизни, изменят лишь небольшую часть его окружения. Возможно, есть такие поворотные моменты, когда есть шанс не дать миру-шару прокатиться по накатанной вниз, а, в кой-то веки!, уговорить его, что он куб и не должен никуда катиться. Убийства Цезаря, Александра II, эрцгерцога Фердинанда, Кеннеди — если предотвратить их, то, может быть, да и то сомнительно, история могла бы измениться. Но это не точно — инерция событий слишком велика.

Остаётся только копить деньги и, как только так сразу, покупать биткоины. В каком году они там появились?

Шлюп нежно коснулся широкого, пологого пляжа. Скрипнув, белоснежный песок принял на себя всю тяжесть металлического судна. Лёгкий бриз моментально высушил мелкие капли на корпусе. Ничего не нарушило, казалось, вечного покоя небольшого острова в безбрежном океане.

Бесшумно открылся люк и из корабля выехал трап, снова тихонько скрипнул песок. И тут тишину разорвало.

Ещё не выйдя из шлюза над чем-то смеялся Майкл Рантшоу, смеялся заливисто, от души, никому не удавалось без улыбки смотреть на его искреннюю радость, открытое счастье молодости.

— Ну не может быть так! Честно, он так и сказал?

— Да, слово в слово. — Ответил ему Кирилл Свидрига, мужчина постарше, с лёгкой ранней сединой на висках. — Не стой столбом, давай быстрее, хочется наконец коснуться этого сказочного песка. Может быть выкупаемся?

— Никогда не был на таком пляже. Говорят, что на Мальдивах такой песок, но я там никогда не был.

— Сейчас туда и не попадёшь, их же скупили под ноль. На Карибах, говорят, есть такой же песочек, но кто ж тебя туда пустит.

— Да… удачный мы вытащили билет. — Отметил Борис Аддерли, последним вступая на песок. — Чур, я первым купаться.

— Не страшно? — Скептически поглядывая на мелкие барашка, спросил Майкл.

— А чего тут бояться? Я и не такие волны видал. Данные со спутника говорят, что тут нет крупных и опасных для человека существ. Не планета, а рай какой-то.

— Сначала разгрузим корабль, а потом купаться. — Проговорил Кирилл, разглядывая заросли острова.

С капитанским словом, пусть и не оформленным в приказ, никто не стал спорить. Лучше быстро сделать своё дело, а потом развлекаться.

…

Небольшой остров, почти забывший, что пару миллиардов лет назад он был вулканом, остался в одиночестве в спокойных водах океана, покрывавшего в настоящее время 95% поверхности планеты. Старой планеты, давно пережившей свой расцвет и, судя по всему, болезнь разумной жизни. Именно цивилизация привела к разрушению суши, изменению климата, а, возможно, и орбиты планеты. К сожалению, об этой цивилизацию, оставившей следы на множестве других планет, практически ничего не известно.

Огромный кусок галактики, на котором находили следы этой цивилизации, фрагментарность находок, создающая впечатление, что разумные существа не обитали на этих планетах, а лишь путешествовали, слегка касаясь планет и звездных систем, привели к тому, что загадочную расу назвали Странниками — словом не только странным, но и чуждым, непонятным, холодно-отстранённым. Планета, куда высадилась тройка археологов, давала надежду на раскрытие секретов Странников, так как по всем расчётам это была если не их родина, то одна из первых колонизированных планет, где они пробыли дольше, чем на большинстве других мест.

На планете после Странников осталось лишь несколько клочков суши, в основном горные пики без всяких следов жизни или цивилизации. Только на одном маленьком острове исследовательский спутник нашёл развалины, принадлежавшие какой-то разумной цивилизации. Троим друзьям удалось пробить разрешение первыми отправиться на загадочную планету и провести первичный осмотр местности и развалин. Скорее прогулка, чем серьёзная экспедиция, но снаряжения им дали по полной.

Майкл с Борисом работали спорно, необходимые установки без проблем запустились на краю тропического леса, всевозможные сканеры нырнули в воду, растворились в синеве неба, передатчик тихо урча выдавал в пространство плотно упакованные пакеты собранной информации. На зелёном травяном языке леса, стоящего сплошной стеной, поставили большую, в человеческий рост, палатку. Обойдя весь остров песчаным поясом, собрали дров на небольшой костёр, чтобы ощутить ночной туристический уют, как на далёкой родной Земле, как в далёкой молодости.

Капитан, Кирилл Свидрига, решил не торопить ребят и дать расслабиться на берегу, время не поджимало, можно всё сделать в своё удовольствие. Редко когда удавалось побыть на таком вот восхитительном пляже, где вспоминались ушедшие в прошлое времена, относительно свободные времена на родной планете.

…

Аддерли отошёл отлить подальше, так чтобы костра не было видно. Огромное звёздное небо, с одной стороны слегка обкушенное лесом, не давило, а наоборот — окрыляло. Чистая атмосфера, казалось, придвигала звёзды к острову, расширяла горизонты. Борис уже и не помнил, когда последний раз видел звёзды с планеты, через кристально чистую атмосферу. Звёзды, как и для любого человека проводившего полжизни в космосе, на всевозможных станциях и кораблях, были чем-то своим, родным, они не противопоставлялись твердому шару под ногами. Он не привык, или давно отвык, к этому противостоянию Земли и Неба, материального и духовно-призрачного. А ещё тишина, такая тишина, которой нет даже в скафандре, летящем в открытом космосе. Звенящая, чистая, как всё на этой планете, тишина. Сказочная, мифическая тишина.

Наверное, меня уже потеряли, подумал археолог-штурман, и повернул обратно, при свете звёзд отбрасывая ракушки с мелкого, плотно утрамбованного водой, песка. Вот и отблески костра появились, голоса товарищей, которые, впрочем, не нарушали тишину, а лишь оттеняли её, усиливали и облагораживали.

— Борис, вот ты скажи, почему мы считаем, что Странники были плохими, почему всегда ожидаем от них какой-нибудь пакости? Разве хоть раз мы получали эту самую гадость? — Майкл Рантшоу начал допрос, не дав Аддерли даже сесть.

— Кто считает?

— Да все! Вспомни все эти комиссии, заседания, протоколы по поводу каждой новой находки Странников — всегда ожидание какой-то хитрющей подлости, двойной игры, обмана. Но этого же ничего нет, ни разу не было.

— А знаешь, Майк, почему не было?

— Вот только не говори, что наша СБ так хорошо работает и предсказывает будущее, что нас защитила от всех таких случаев!

— Нет, конечно. СБ действительно хорошо работает, но не настолько. Дело в другом — у Странников пока ещё не было возможности нам устроить что-то подобное.

— Почему?

— Потому что мы находили только из мусор, то, что оставалось от их пикников. Мы ещё не встретились с тем, что они оставили специально для нас.

— А может быть они ничего такого и не оставляли? Ведь они даже не встречали человека, пропали раньше.

— Кто знает… Может быть ещё встретим и тогда нам мало не покажется.

— А у меня есть другая версия, почему там, наверху, предпочитают считать Странников потенциальными врагами. — Подал медлительный голос капитан.

— Почему, Кирилл?

— Потому, что нужно. — Усмехнулся Свидрига, — но расскажу об этом завтра. Когда доберёмся до развалин и установим сканеры.

— Так не честно, — взвыл Рантшоу. — Создал интригу и замолчал!

— Иначе бы это не было интригой. — Улыбнулся капитан. — Вот вам дополнительный стимул завтра быстро всё закончить. План на завтра: прорубиться через эту стену леса, дойти до развалин, расчистить, если будет необходимость, их для установки оборудования и обустроить лагерь. Ночуем там и лишь послезавтра осматривает всё сами. Устраивает?

— Да! — Хором ответили Рантшоу и Аддерли.

…

День выдался напряжённым, утомительным, а лес — непролазным, в худших традициях тропических лесов, разве что кровососущих, кроволижущих и прочих ядовитых тварей не было. Компенсировали липкие лианы, которые приходилось отрывать не только от деревьев, веток и листьев, но и от самих себя, чертыхаясь, сгоряча и от злости, в прямом смысле рвать на себе одежду. Наконец, археологам удалось прорубить двухметровой ширины прямую просеку, чтобы провезти на ровере всё необходимое. В центре острова, около развалин, на удивление, лес сильно сдал, хотя все показатели окружающей среды и почвы оставались в норме, не отличными от внешней части леса и пляжа. Разбить лагерь и окружить развалины сетью датчиков и сканеров, которые напрямую связывались со спутниками, заняло всего пару часов, но к концу уже начало смеркаться. Недостатка в дровах не испытывали, костёр вознёсся до небес, щекотал пятки Зевсу, который решил слегка помочиться через небесное сито. Кажется, дым от сыроватых веток отбил у него такое желание и дождь отошёл от острова на юг.

— Кирилл, всё, больше у тебя нет оснований тянуть кота за резину. Рассказывай, что ты там думаешь про Странников. Сейчас самое подходящее место и время для этого.

— Не спеши, успеем. Лучше налей мне ещё кофе и добавь, не далее, молока. Вот, так можно и начать. Рассказ будет издалека, устроит. — Слушатели молчаливо, в предвкушении, кивнули, держа кружки с кофе на коленях. — Прежде, чем говорить о Странниках, нужно сказать о людях.

Капитан говорил не торопясь, как бы взвешивая каждое слово перед тем, как отпустить его с губ, хотя было понятно, что речь эта давно заготовлена, вполне возможно, уже не один раз рассказана, проверена на слушателях и улучшена для большего эффекта.

— Человек, как вид, развивался в условиях сильной конкуренции. Нет, конкуренция, конечно, была всегда и у всех, но там это конкуренция между видами, а тут речь — между группами людей, внутри вида. Представьте себе, что есть несколько кораблей с командами, которые охотятся за алмазами в метеоритах и прочих летающих камнях. Алмазов мало, а добывающих команд много, не все успеют, не все смогут заработать. Нужно крутиться быстрее, быстрее соображать, куда лететь, какой булыжник бурить.

Примерно так же было и в доисторические времена, когда человека, такого, как мы его знаем сейчас, ещё не было, но жили наши предки — значительно глупее, с маленьким мозгом. Если бы мир не менялся, эти обезьяны, а это были именно что обезьяны, оставались бы такими же и на Земле было бы на один вид горилл или шимпанзе больше. Однако, климат менялся, прямо как сейчас, и появилась необходимость приспосабливаться к новым условиям. Так как уже тогда обезьяны образовывали общины, группы, важным условиям успешного выживания являлось общение, социальная жизнь. И, конечно, же обучение, запоминание того, что особи узнавали в этом общении. Таким образом наиболее умные стали и наиболее приспособленными, одно поддерживало другое и мозг стал крайне активно развиваться. Появился современный человек.

Что привело к его появлению? Конечно, культура, конечно, рост мозга и его когнитивных способностей. Но не только. Ещё важную роль сыграло наличие врага — тех самых конкурирующих групп того же вида. Если бы не было конкуренции, мы бы не стали такими умными, у нас не появился бы такой тяжелый мозг, который позволил бы нам оторваться от Земли, от Солнца и улететь в немыслимую даль. Вот такую в какой мы сейчас.

Без деления на своих и чужих, без врага не было бы человека. Хищник — это не враг, это природная опасность, вроде иссушающего зноя, жгучего холода или цунами. Никто не враг, кроме себе подобных, кроме таких же как ты, но чужих. Именно необходимость обогнать врага сделала нас человеком.

Хотя… тут нужно сделать небольшое объяснение. Конечно, не «необходимость обогнать врага» нас сделала человеком. Просто те обезьяны, которые обогнали — те стали новым видом обезьян, Хомо сапиенсом, а прочие не стали и вымерли. Но проще говорить именно так, как я сказал в начале. Там кофе ещё осталось?

— Да. Печенье нужно?

— Спасибо, две штуки передай, пожалуйста. Так, на чём я остановился?

— На том, что человеку нужен враг. — Коротко подвёл итог Аддерли.

— Точно, именно так. В природе человека заложена необходимость иметь врага — для того, чтобы развиваться и для того, чтобы не деградировать. Последнее происходит ничуть не медленнее, чем развитие, зачастую даже стремительнее. И у человечества всегда были враги. Правильнее: внутри человечества у всех были свои враги.

У каждого племени, каждого народа были враги. Если их невозможно было найти или создать, то племя тихо и незаметно деградировало, вымирало. К счастью, оказалось, что мозг человека такой большой и так плохо работающий, что даже не обязательно иметь реальных соседей, чтобы создать из них врага. Ошибки мышления создали богов и титанов, дэвов и асуров — хороших и плохих мифических созданий, где первые помогают людям, а вторые мешают, те самые враги. Проще, конечно, когда есть живые, во плоти, враги, но если ты их всех уже победил, то сгодятся и такие, сотканные из воображения.

Однако, время шло и наука стала вытеснять мифических врагов. Она боролась с религиями, верованиями, даже домовых и леших не осталось. Хорошо, что при этом люди расплодились и найти реальных врагов проблем не составляло. Государство шло на государство, достаточно найти приличный повод, а если устраивать Холодную войну, то и повода не нужно — люди поверят, что это враг, так как практически всем он нужен, чтобы спокойно жить, спокойно спать с супругом и спокойно любить родину.

Возможно руководители стран использовали это человеческое стремление себе на пользу, но нам сейчас это не интересно. Важно другое: у всех был враг и все спали спокойно.

Шли годы и десятилетия, мир снова менялся, прошла глобализация, мировое правительство перестало быть областью ведения конспирологов и оказалось, что всё человечество, включая самые дальние колонии, стало одной большой группой, где все свои, нет чужих. А кого держать за врага? Народ спит беспокойно, ворочается, страдает бессонницей, так как нет никаких новостей о великих победах над врагом. Говорят, враг — ненастоящий!

Великое достижение человечества, гуманитарных наук, гуманизма, этики, нравственности — чего там ещё называли, вы должны помнить из школы, там этим много пичкают. Весь этот прогресс, сначала естественнонаучный, а потом гуманитарный, обернулся тем, что человечество село в лужу, завело само себя в тупик. Откуда взять врага?

Пришлось делать шаг назад и вызывать к жизни мифическую сущностью, которая не сможет отказаться играть в войнушку, изображать врага человечества номер первый. Уже поняли, кто это?

— Странники?

— Правильно! Неуловимые, непонятные, скрытные создания. Разумные, возможно даже слишком разумные — отличное качество для врага, — но всё же не слишком другие, чтобы быть просто силой природы, которая нейтральна и не может быть врагом. Майк правильно отметил, что они ничего плохого нам не сделали, но, как парировал Борис, могут же, даже через пелену тысяч лет, через время, которого их тут уже нет.

Потому умным людях, тем, кто у нас наверху и потребовалось усилить демонстрацию Странников, возвести их на вековой престол врага. Замечательный способ, проверенный сотни раз, сплочения людей — опасный враг, хитроумно угрожающий самим основам существования.

— Вот загнул, правда, Боб? — Восторженно спросил Рантшоу у Аддерли.

— Дааа, это нужно обмозговать…

— Мозговать будете во сне, уже давно пора спать, завтра мы весь день будем лазать по этим чертовым развалинам. — Капитан делал вид, что ругается, но все видели, что он очень доволен собой и произведённым эффектом.

— Кирилл, давай ещё посидим, тут ещё кофе осталось и дрова есть. Устроим большой костёр?

— Ладно. — Довольно буркнул Свидрига.

И пламя снова разгорелось так, что звёзды стали подгорать, а мелкие искры взметающиеся из стреляющих стволов, казалось, пытаются подменить звёзды, но путались в высоких ветвях склонившихся деревьев и гасли.

…

Утро начиналось вяло, но перспектива оказаться первыми исследователями единственных развалин Странников вдохновляла и подстёгивала.

Проверив связь и снаряжение археологи разошлись в разные части виртуального круга, очерченного вокруг зоны исследования. Решили, что одновременно пересекут эту воображаемую линию, чтобы ни у кого не было приоритета в первенстве, и начнут постепенно сходиться к центру.

К полудню, когда солнце стояло в зените и вода во флягах превратилась в рот под тяжёлой от приборов одеждой, они встретились в центре, где высокая каменная ограда вокруг каменного же столба по пояс высотой напоминала Стоунхендж. Никто не был доволен собой — никто не нашёл ничего стоящего. Как будто тут был обычных человеческих хутор, Рантшоу даже обнаружил что-то похожее на птичник, какой он помнил из своего детства. Разочарованные они стояли облокотившись на старые гладко вытесанные камни ограды и отдыхали.

— Майк, а что это там, ближе к центральному камню? — Вдруг спросил Аддерли.

— Где? А, понял, сейчас посмотрю.

Рантшоу сделал два-три шага, а затем неловко пошатнулся, кажется, он поскользнулся на скользкой и одновременно липкой лиане, которая тут, почему-то, разлеглась в траве. Взмахнул руками он попытался удержать равновесие, но не смог. Падая молодой археолог схватился, рефлекторно, чтобы не упасть, за верхушку центрального камня.

…

— Командор! Странные данные с орбитальных спутников на 57б4-Дельта3!

— Это там, где развалины Странников?

— Так точно, там, где команда капитана Свидриги.

— Помню, они полетели на небольшой остров, где эти самые развалины. Что за данные?

— Острова больше нет…

— Как это?!

— Не понимаю, просто взял и исчез. Появилась вулканическая активность, в разных частях планеты, очень бурная активность! Почти по всей поверхности!

— Связь с командой?

— Отсутствует. Ни одного канала с локальными сканерами нет. Спутники не фиксируют наличие людей или техники в области, где был остров.

— Чертовщина какая-то…

Я стоял у ворот в свой колледж и смотрел, как неторопливо подходит Джеймс Смит: старик в дорогом бархатном плаще, который из-за сутулости хозяина начал волочиться по земле, но он, хозяин плаща, не готов был сознаться себе и другим, что плащ пора укорачивать. Джеймс Смит — директор колледжа Высшей тёмной магии и некромантии уже долгие пятьдесят лет. Помню, что когда мне пришли письма, в синем стояла его подпись. Как вчера помню: сидя на дереве я вскрывал эти, как мне тогда казалось, загадочные письма. Теперь же я их чуть ли не каждый день подписываю сам — красные письма, на правах директора колледжа светлой магии и ведовства. Вот такие пирожки.

И стою в воротах родного колледжа, в которые двадцать пять лет назад вошёл обычным мальчиком, которого только-только начали называть не Том, а Томми. Теперь же я опять Том, сэр Томас, а ворота всё те же. И Джеймс Смит всё тот же. И так же опасен.

Много лет наши колледжи мирно сосуществовали и делили детей на светлых и тёмных, но последние пять лет что-то не разладилось, говорят, в тёмном колледже решили, что мы где-то сделали подлог, что чуть ли не я, нынешний директор, должен был стать тёмным, но из-за незаконного воздействия стал светлым. Чушь, все знают, что такое воздействие невозможно, характер человека во многом предопределён тем, что он делал в прошлой жизни, как умер и после рождения что-то изменить может только он сам. Как бы там ни было, войну объявили, правда обе стороны ведут её крайне лениво, как будто это никому не нужно. Может быть, говорят наши старцы, это какой-то отвлекающий манёвр или ещё какой-то непонятный ход с двойным дном.

Никогда им не верил, думаю, они просто не знаю как напасть так, чтобы однозначно победить. И, мне кажется, знаю почему их лидер, директор колледжа, пошёл в одиночку нападать — он боится, что умрёт и не успеет использовать всю магическую энергию. Лучше хоть как-то потратить, с некоторой вероятностью достижения успеха, чем умереть в своей кровати. Разумная тактика, даже в чём-то смелая.

Вот он уже перешёл улицу, идущую вдоль стены колледжа, осталось пройти половину квартала, чтобы оказаться напротив меня. Медленно идёт, куча времени, чтобы подготовиться. Есть у меня козырь в рукаве, о котором извечный враг не догадывается. Нет, он знает, что у меня есть это кольцо, но он не сомневается, что я боюсь его использовать. Вот оно слабое место индукции: сотни лет до меня никто из светлых магов не решался использовать силу кольца, потому он думает, что я тоже не решусь. У этого вывода есть основания, но недостаточно твёрдые — и я ему это докажу.

Золотое кольцо я сжимал в кулаке — простое гладкое кольцо без украшений, даже несколько потёртое, в глаза не бросится, но силу имеет просто сказочную. Однако, как и всегда, за силу надо платить, многие не готовы платить такую цену. Ходят легенды, что последний раз им пользовался Хлорик — двести лет назад и сошёл с ума. Похоже на правду. Для использования кольца не требуется много сил или умений, оно просто как носок с песком, но это из тех сил, про которые говорят, что не волшебник управляет магическим артефактом, а артефакт — волшебником. Про все мощные предметы силы, будь то кольца, медальоны или мечи, так говорят, но это от незнания.

Смит остановился напротив меня, прищурил глаза и сказал:

— А, молодой Кори, самый молодой директор колледжа светлой магии. И меньше всего продержавшийся на этом месте, умерший таким же самым молодым директором. И последним директором.

— Вы ошибаетесь, мистер Смит. Я жив и предпочту остаться в этом состоянии ещё долго.

— Вот как? — И тут он ударил меня.

Если вы думаете, что настоящая магия — это шары огня, молнии и тому подобное, то вы сильно заблуждаетесь. Ведь, чтобы создать шар огня, нужно воздействовать на материю, усилить компоненту огня, а почему ваш противник не может вам помешать? Хотите поднять скалу, чтобы бросить на врагов, уменьшаете вес, но почему другой маг не может её обратно повышать? Магическая битва — это совсем иное…

Представьте, что между вами и вашим врагом на земле лежит копьё. Вы пытаетесь схватить его и убить им противника. Что он будет делать? Правильно, то же самое. В итоге получится что-то вроде перетягивания копья, где победит тот, у кого больше силы. Или хитрости: можно в самый напряжённый момент отпустить копьё и враг заколет сам себя. В процессе этого перетягивания у вас напряжены все мышцы, вы как пружина, но со стороны картина боя выглядит так, как будто двое друзей держатся за копьё, смотрят друг на друга и, возможно, что-то говорят. Подойди наблюдатель ближе, он бы понял, что это не друзья — слишком уж грязные ругательства говорят эти двое.

Вот так и мы стояли, каждый на своей стороне дороги, как будто бы наслаждаясь тёплым солнечным днём в ожидании машины или автобуса. Никто не видел, как сжимались кулаки и ногти впивались в собственные ладони, как напряглись спины, сжались челюсти.

Не могу точно сказать, сколько мы так простояли, но количество потраченной магической энергии, выброшенной из наших тел, невозможно подсчитать или измерить, думаю, территория колледжа ещё не знала такой плотности потоков. Похоже Смит всю жизнь копил энергию для одного, последнего, боя. Или ему когда-то очень повезло совершить действительно большое зло.

Силы мои таяли, оставался только козырь в кулаке. Воображаемое копьё, которое каждый тянул на себя, стало отдаляться от меня, делать хитрые финты уже не время. И тут я поддался, сделал вид, что ухожу в глухую защиту, перестаю тащить копьё, а только уворачиваюсь от тычков этого оружия. Смит почувствовал, что мои силы на исходе, и засмеялся.

В этом месте не было пешеходного перехода, но директор школы Высшей тёмной магии и некромантии не боялся попасть под машину. Магическое поле всё так же напряжено, но он идёт, медленно, по-старчески, через дорогу прямо в открытые ворога моего колледжа. Ничего не могу сделать, не могу остановить его разрушительное движение — такие мысли заполняют мою голову.

Он снисходительно похлопывает меня по левой руке и проходит мимо. Медленным шагом, приволакивая правой контуженной ногой, он направляется к главному входу, даже не оборачиваясь ко мне. И это был его промах, последний в жизни промах.

Лёгкое движение рукой и кольцо легко соскальзывает на палец, чувствую как сила наполняет меня, как будто свет пронизывает от кончиков мизинцев на ногах до макушки, кажется, даже волосы пристают дыбом. Вот она сила — магическая и ментальная.

Кольцо пытается убедить меня, что Смит совершенно не опасен, что он потратил свои силы в бои и теперь можно и нужно с ним поиграть. Ведь сейчас я значительно сильнее его, что он может сделать? Вот то свойство магических артефактов, которое вызывает ужас у многих людей, благодаря которому они подчиняют себе. Ложь самому себе. Так приятно лгать себе и убеждать себя в своём всемогуществе, в том что ты самый умный, или самый глупый, в зависимости от характера, в том, что никто тебя не любит — или все любят. Очень много в чём человек себе врёт и даже не замечает этого. Врёт себе зачастую даже больше, чем другим. Хуже того: врать другим — это плохо, а себе — ну так себе, никто же не узнает, почему бы и нет. Однако, ложь самому себе значительно хуже, в том числе потому, как раз, что никто не узнает — никто, кроме тебя самого. По этой же причине очень сложно заниматься самопсихотерапией — почти невозможно отследить тот момент, когда ты начинаешь врать себе о том, что ты не врёшь себе. Нет контрольной точки отсчёта, нельзя объективно проверить себя, а потому получается замкнутый круг и погружение в пучину врущего сознания, на самое дно, где безумие и самоубийство. Магические же артефакты кратно усиливают желание врать самому себе, обманываться, что приводит не только к неадекватному восприятию действительности, неспособности выполнять свои обязанности или побеждать в бою, но и к разрушению личности.

Умение не врать себе — вот лучшее средство. И для светлой магии, и для обращения с магическими артефактами. Маленький секрет для большой компании магов, который ничем не помогает, если ты не прикладывает усилий. Тоже — как обычно. Только работа над собой и личное усердие — лучше всяческих советов и хитрых уловок.

Нет, Смит чертовски опасен, у него тоже могут быть козыри в рукавах, а ещё он стар и, вероятно, мудр, значительно мудрее меня, а потому может сделать совершенно неожиданный для меня, зелёного юнца, финт. Нет, нужно действовать быстро и надёжно, без игр и выкрутасов.

Собрав всю энергию, я бросил её в спину старику, поднимающему ногу, чтобы вступить на первую ступеньку колледжа светлой магии и ведовства.

— Ни один тёмный не войдёт в мой колледж! — Крикнул я, и окончательно отпустил силу.

Практически ничего не произошло — Джеймс Смит пропал, растворился в воздухе. Я тут же снял кольцо и положил в прочную титановую коробочку, открывающуюся только специальным заклинанием. Всё, соблазн побеждён, сила использована, пусть кольцо покоится до следующей необходимости, желательно, чтобы уже не при моей жизни.

Том Кори проснулся раньше положенного и не сразу открыл глаза. У него было смешанное чувство: радостное, так как начинался его день рождения, печальное, так как в его возрасте, одиннадцать лет — достаточно много, с каждым годом праздник становился всё печальнее. Всё ближе тот момент, когда детский дом выбросит тебя в большой мир и ты останешься один.

Тома так и не усыновили, и с каждым годом шанс, что усыновят, становился всё меньше. Так что он ничего не мог сделать — его выставят из этого знакомого и родного мира, в непонятный и страшный, куда ему совсем не хочется.

Возможно ему очень повезло с детским домом, с приютом, но он полюбил это место. Пусть его до сих пор изредка избивают старшие — за его худосочность, — пусть он значительно ограничен в свободе, чего, на самом деле он не замечал, но жизнь тут неплоха. Том никогда не бил и не издевался над младшими, но они сами при случае делились с ним ништяками, а он им даже иногда помогал, защищал от некоторых старших. Том за одиннадцать лет привык к такой жизни, освоился и ему не хотелось её менять на какую-то другую. Но сегодня и не нужно, подумал он, и смело открыл глаза навстречу дню рождения.

Подарков рядом с кроватью, конечно, же не было, но Том на них и не рассчитывал — какой дурак оставит без присмотра подарки. Если что-то и подарят, то лично, может быть воспитательница подарит — она точно знает о его дне рождении, ей положено. Но и без подарков сегодня хороший день — по неписаным правилам приюта в свой день рождения можно то, что обычно категорически запрещается, теми же неписаными детскими законами. Вот уж развлекусь, думал Том, пока одевался.

В спальне ещё почти все спали, мальчик натянул брюки и футболку и уже собирался тихонько выскользнуть из спальни с ботинками в руках, когда увидел главную воспитательницу в дверях. Инстинкт самосохранения быстро научил всех детей в детдоме понимать эмоции взрослых по выражению лица — сейчас это лицо ничем не угрожало, но было весьма удивлённым, что заинтриговало Тома. Воспитательница поманила его рукой.

— Том, с днём рождения, — закрыв дверь в спальню начала мисс Мэри, — у меня есть для тебя подарок, но я его не захватила с собой. Тут для тебя два письма.

Само по себе то, что Тому кто-то написал письмо, да ещё и бумажное, было событием выходящим за всякие рамки, а то, что пришло целых два письма — это совсем невероятно, но на этом невозможное не закончилось. Конверты оказались цветными: одно письмо глубокого синего цвета, а второе — ярко-алое. Глаза у мальчика загорелись — такого приключения у него ещё ни разу в жизни не было. Он практически вырвал письма из рук воспитательницы и бросился прочь из здания. У него было любимое укромное место в ветвях древнего бука, где можно уединиться и насладиться этими загадочными письмами. И он не хотел с этим тянуть.

Всего пару минут потребовалось мальчику, чтобы забраться на дерево, устойчиво угнездиться там, проверить, что никто не помешает ему, и, наконец, внимательно изучить письма. Красный конверт оказался скучноватым: обычная цветная бумага среднего качества, лаконичная надпись, говорящая куда и кому нужно доставить письмо, обычная марка с королевой и никакого обратного адреса — придётся дождаться открытия, чтобы понять от кого письмо. Синий конверт оказался интереснее не столько высококачественной бумагой, столько красивым гербом на бумаге и необычной маркой — то и другое Том видел в первый раз. На гербе красовалась какая-то незнакомая мальчику птица и по кругу шла надпись, но столь изысканным шрифтом, что Том не смог ничего разобраться. Обратного адреса тоже не было. Загадки! Глава мальчика так и горели — вот это приключение!

Он осторожно вскрыл синий конверт и развернул лист толстой белёной бумаги, на которой сидела та же гербовая птица, а под ней следующие строки:

Колледж Высшей тёмной магии и некроманства

Дорогой Том Кори!

Мы рады проинформировать Вас, что Вы являетесь магом и имеете честь быть приглашённым в наш Колледж для обучения всем уровням Тёмной магии. Мы знаем о вашем финансовом положении, потому для принятия приглашения Вам достаточно приложить два пальца к печати и сломать её. Просим не откладывать решение и принять предложение до 1 августа сего года.

Искренне Ваш,

директор Колледжа Джеймс Смит

Под этим коротким текстом Том действительно нашёл печать красно-коричневого цвета с двумя местами для подушечек больших пальцев и ломанной кривой посередине, подписанной словами «Сломать тут». Чтобы это значило, подумал мальчик, ничего не понял. Радость приключения несколько угасла — приключение должно быть увлекательным, а для этого обязано быть понятным, иначе сплошное мучение. Ну ладно, а что во втором письме? Он также осторожно вскрыл его и развернул лист самой обычной бумаги для принтера:

Колледж светлой магии и ведовства

Дорогой Том Кори!

Мы рады проинформировать Вас, что Вы являетесь магом и приглашаем Вас в наш Колледж для обучения светлой магии, уверены, что Вам у нас понравится. Для принятия приглашения Вам достаточно приложить два пальца к печати и сломать её. Просим не откладывать решение и принять предложение до 1 августа сего года.

Искренне Ваш,

директор Колледжа Адам Вильсон.

У Тома глаза полезли на лоб. Что же это такое? Розыгрыш, что ли? Два практически идентичных письма, говорящие о какой-то магии, причём разной, и обучении в каких-то колледжах. Что это за чушь вообще такая? Мог ли кто-то из друзей его так разыграть? Вряд ли, им бы фантазии не хватило, чтобы сделать такие конверты, письма, непонятный герб. Да и откуда столько денег на дорогую бумагу, конверты и марки. Нет, вряд ли розыгрыш, всё слишком натурально. И что мне делать? Мальчик уставился на два раскрытых письмо у себя на коленях.

Если это розыгрыш, то можно сделать вид, что я ничего не получал, и дождаться пока у кого-нибудь лопнул нервы. А если нет? Нужно сломать печать, или обе, и сделать вид, что ничего не было: если розыгрыш, то дождусь вопросов про письма от тех, кто его затеял, а если нет — значит всё правда и… Что будет после «и» Том не знал. Какую же печать сломать? Он ещё раз прочитал оба письма и первое ему чем-то не понравилось. Да и некроманты эти… не хочу по кладбищам болтаться, сломаю печать красного письма, подумал Том. Подумал — и тут же сделал задуманное. Печать сломалась легко, как печенье «Мария». И ничего, подумал мальчик, ожидавший какого-нибудь взрыва, дыма или громкого звука. Значит розыгрыш, подумалось ему, но тут он увидел, но на бумаге проступают слова:

Спасибо за выбор нашего колледжа! Вас заберёт Лара Джонс, ожидайте.

Надпись, которая сначала была обычной чёрной, несколько раз поменяла цвета, от красного до зелёного и обратно, и пропала. Том протёр глаза — не показалось ли? Письмо было таким же как и раньше, только на печати появилось несколько трещин. Он потрогал печать и она рассыпалась в пыль. Вот дела! И что теперь делать?

А ничего не делать, жить как жил, может быть всё-таки розыгрыш. Вдруг друзья скинулись и устроили мне такой крутой розыгрыш. Хватит тут сидеть, пора бежать на завтрак, а то он уже скоро закончится! Ушки мои, лапки мои — сколько же уже времени!

Том быстро запихнул письма в карман, слетел с дерева и бросился в столовую — пропускать завтрак в свой день рождения он категорически не хотел.

…

Сразу после обеда к Тому подошла мисс Ванесса, которая обычно работала во дворе, помогала садовнику, и сказала, что его ждут на скамейке около главного входа. Кто ждёт она не стало уточнять. Сердце чуть не выскочило из груди мальчика: может быть это та самая Лара Джонс?

Он бросился по длинному коридору к окну, выходящему на дорогу к приюту. Действительно его ждали: на второй от здания скамейке, справа от дорожки, сидела девушка не сильно старше самого Тома. Лет 16-17 определил мальчик — ещё один навык, прививаемый всем в детдоме. Лица издали не разглядеть, но мальчику сразу понравилась её белая кофточка с глубоким треугольным вырезом, алая юбочка не доходившая до колен и, он не сразу заметил, лёгкие бежевые туфельки на тонком каблуке — их было видно, так как девушка откинулась на скамейке и вытянула ноги. Глубокий вырез кофты и внушающий уважение размер груди привлекли уже много старших мальчиков, которые мелкими шажками окружали девушку, пока ещё боясь заговорить с ней. Том понял, что нельзя терять ни секунды и сломя голову побежал к лестнице.

Когда он выбежал на гравий дорожки, мальчики уже стянули круг вокруг девушки в плотное кольцо  и бросали на неё не очень приятные взгляды. Кто-то лузгал семечки, кто-то ковырял ногтем между зубов, кто-то просто сплёвывал на газон, но все как единым сознанием похотливо смотрели на это крайне необычное, светлое и воздушное, смелое и свободное, явление у себя во дворе. И начали задавать типичные вопросы:

— А как вас зовут?

— Хотите мы вам тут всё покажем?

— Не хотите развлечься? С нами будет весело, зуб даю!

— А что вы тут делаете? Ждёте кого-то?

— Может быть вы меня ищете? Я готов, берите!

На всё это девушка отвечала только улыбкой, она смотрела в глаза каждому, но ничего не предпринимала, хотя видела, что кольцо всё сжимается.

— Привет, Томми! — Воскликнула девушка, когда мальчик с большим трудом протиснулся в первые ряды. — Как дела?

— Привет. — Неуверенно поздоровался Том. — Хорошо дела.

Его первый раз назвали Томми и ему это понравилась. Да и девушка вблизи ему понравилась ещё больше: и короткие каштановые волосы, которые казалось слегка небрежно спутаны, и немного вытянутый овал лица, и, особенно, большие карие глаза с длиннющими ресницами, которыми девушка регулярно взмахивала, чуть-чуть при этом напоминая куклу.

— Ты же Том Кори, я права?

— Да, а вы Лара Джонс?

Вокруг стояла мёртвая тишина, никто не понимал откуда эта соблазнительная, и взрослая, девушка знает малявку Тома и, важно, откуда он её знает. Важность Тома выросла несказанно.

— Ты прав, я Лара. Ты готов?

— К чему? — Опешил Томми.

— Ты же сломал печать. К тому, чтобы идти в колледж.

— А меня отпустят? — Первая мысль, что пришла к мальчику. Вдруг эта симпатичная девушка не сможет его забрать, так как у неё нет каких-нибудь важных документов, без которых его не выпустят из детдома. Вон у неё и сумочки-то нет. Ох, не к добру это.

— Конечно! Уже всё устроено. Так ты готов?

— Ну… — Мальчик стал вспоминать, что из вещей он бы хотел забрать. — Что вот так просто можно уйти?

— Да, конечно. — Засмеялась девушка. — Тебе ничего не нужно, мы в колледже подберём тебе форму, всю одежду и обувь, выдадим учебники, всё необходимое получишь, не волнуйся.

Том умел быстро принимать решения, это много раз спасало его от окунания в унитаз и прочих мало приятных процедур. Терять ему нечего, никаких ценных вещей он не накопил, если не считать заветной монетки под левой ножкой кровати, но что монетка, когда его ждёт девушка, готовая увести его в какой-то колледж, где ему дадут столько всего. О магии он пока и забыл.

— Хорошо, мисс Лара, тогда я готов. — Он расправил плечи и поправил на себе старенькую футболку с выцветшим принтом.

— Называй меня просто Лара, — девушка снова весело засмеялась. Казалось, она совершенно не замечала угрозы, исходящей от окружающих парней.

— А нас собой не возьмёте, милая барышня? — Осклабился один из самых старших парней, который буквально через несколько месяцев должен был покинуть приют.

— Да, возьмите, с нами вам будет веселее.

— Просто незабываемо!

— На что тебе эта сопля? Он же не мужик, так… сопля на палочке.

— А ну разойдитесь и не мешайте! — Лара скомандовала громко, но не крича, спокойно и уверенно. Что-то в её голосе было такое, что мне парни расступились и молча дали пройти. Больше никаких скабрезных предложений не поступало, все как зачарованные смотрели как девушка, взяв за руку Томми, покинула территорию детдома.

…

— Хочешь перекусить?

— Конечно! — Хотя мальчик совсем недавно ел, но сильные переживания вызвали в нём сильный голод. Да и как можно Ларе ответить нет.

— А ты какую еду предпочитаешь?

— Не знаю, нас всегда кормили одинаково…

— Так ты не был ни в каких ресторанах и кафе?

— Нет, не был, нас не пускают в город.

— Эх, тогда я знаю куда мы пойдём. Есть один ресторанчик на крыше высотного здания, там вкусно кормят, отличный вид и можно сесть с краю, где никто не услышит, о чём мы говорим. Нам ведь нужно поговорить, Томми, да?

— Наверное…

Мальчик настолько увлёкся изучением неизвестного ему мира, настолько его переполняли эмоции, что он совершенно забыл о том, куда он шёл, зачём, с кем и почему. Он совершенно забыл о магии, колледже — обо всём.

— Вот, нам сюда, пошли.

— Мисс Лара, то есть Лара, а почему именно вы меня забрали из приюта?

— Почему ни кто-нибудь более солидный, в возрасте, да? Потому, что им всем, этим солидным, не хватает времени, чтобы заниматься детьми. Я же — выпускница колледжа, специализируюсь на социальной работе, у меня это что-то вроде летней практики. — Не увидев понимания в глазах у мальчика, она постаралась объяснить. — В будущем я буду работать с сиротами, одинокими бабушками и дедушками, матерями одиночками, а сейчас обучаюсь этому на практике, на тебе учусь.

Такого смеха как у Лары Томми раньше никогда не слышал, он ему очень нравился, но повторить не получалось — слишком зажато получалось, не так откровенно весело и легко.

— Учитесь, значит, на мне. И не стыдно?

— А тебе, Томми, что не нравится, что ли?

— Да нет, просто…

— Ничего, скоро ты всё поймёшь, у нас в колледже хорошо! Даже немного жалею, что окончила его и покидаю его стены.

— А я не жалею, что покинул стены детдома.

— Да уж, у вас там не все такие симпатичные как ты. Но давай немного помолчим, тут слишком много народа, вот сейчас поднимемся на лифте наверх, сядем за столик, тогда и поговорим. Хорошо, Томми?

— Окей, Лара.

…

Когда девушка показала за каким столом они будут сидеть, Том сразу же бросился к краю площадки — такого вида он ещё не встречал и вообще так высоко над землёй он никогда не был.

— Не выходите за поручни. — Предупредил его официант, но он его не слышал.

— Не волнуйтесь, я за ним прослежу. — Успокоила Лара официанта и сделала заказ на двоих.

Когда Томми насмотрелся и вернулся к столу, Лара, улыбаясь своей солнечной улыбкой, спросила:

— Ну, что Томми, спрашивай, что ты хочешь узнать?

— Всё!

— Какой прыткий! — Снова этот неподражаемый смех. — Задавай вопросы, что хочешь спросить?

— Не знаю… столько всего непонятного, всё непонятно. Откуда начинать-то?

— Начни с начала.

— Хорошо. Почему два письма?

— Два письма? А! Ты про два пригласительных письма из колледжей. Это скорее традиция. Мы соревнуемся за учеников, но, на самом деле, к одиннадцати годам всё уже предрешено и реального выбора нет.

— Не понимаю.

— Да, тут так просто не объяснить, но можно начать вот с какой стороны.

И тут Том Кори узнал очень много. Он успел, не отрывая глаз от Лары, съесть суп и второе, прежде чем она закончила говорить. Мир, оказывается, совсем не такой, как он думал. Всё значительно сложнее, но, возможно, в чём-то и проще, чем он думал.

Мальчик всегда знал, что есть хорошие и плохие поступки. Он уже несколько лет назад понял, что такое деление не всегда однозначно: кому-то хорошо, а кому-то и плохо, смотря с какой стороны посмотреть. Он легко воспринял идею, что обычным людям практически невозможно понять, какой именно знак имеет их тот или иной поступок. Вот ты даёшь несколько монеток бездомному у метро, он на них купит себе хлеба с колбасой и не умрёт ближайшей ночью от холода и голода. Если же дашь ему всю сотню, то он напьётся и спьяну упадёт в реку, утонет. Ты никогда не знаешь, где пройдёт эта грань между добром и злом. Лишь изредка можно понять, что планируемый поступок будет однозначно хорошим или плохим.

Человек за свою жизнь делает огромное количество тех и других поступков, но обычно одни из них преобладают, в силу характера человека, его взглядов и мировоззрения. К одиннадцати годам, обычно, это преобладание становится однозначным — именно потому в этом возрасте детей приглашают учиться в том или ином колледже, уже понятно, какую сторону силы он выберет. По традиции посылается два формальных письма, чтобы ребёнок не чувствовал принуждения, что его заставляют выбирать определённую сторону.

Чем маги отличаются от людей? Откуда они берут свою силу? Эти вопросы больше всего волновали Тома. И больше всего его удивили ответы на них. Маги практически ничем не отличаются, они лишь могут использовать ту силу, которая есть у каждого, остальные не обладают этой способностью и всё. Как не все умеют сворачивать язык трубочкой, шевелить ушами или умножать пятизначные числа в уме. Маги — это те же самые люди, просто имеют особый дар. Как некоторые умеют ходить по канату или стрелять в глаз белки со ста шагов. Ничего особенного, ничего уникального.

В источнике силы тоже нет ничего сверхестественного, удивительного. Каждый поступок, каждое осознанное действие создаёт силу, которую маги и могут использовать. Добрый поступок создаёт светлую энергию, плохой поступок — тёмную. Чем больше ты делаешь хорошего, тем, если ты светлый маг, у тебя больше силы. И наоборот: тёмным магам нужно насаждать зло, чтобы копить свою силу. Если ты выбрал свою сторону силы, то энергия другой стороны в тебе перестаёт копиться. Если ты с детства добрый и помогаешь другим, то с высокой вероятность ты станешь светлым магом — просто потому, что в момент посвящения у тебя будет больше светлой энергии. Никаких хитростей, никакой подковёрной игры.

— То есть мне нужно делать добро, чтобы стать сильным магом? — Спросил Томми, доедая вторую порцию мороженого.

— Да! Вот видишь, ты всё понял, всё просто, да ведь, Томми?

— Не совсем… а как я узнаю, что нужно делать, если не понимаю, не могу знать, какой именно поступок будет засчитан за добрый, за какой мне дадут силы.

— Никто не даёт силу, ты сам её создаёшь своими поступками, дурачок. — Усмехнулась Лара, — это типичная ошибка, даже не только у новичков, вроде тебя.

— Ну так, как мне понять, где будет добро, а где нет?

— Вот это самое понимание и отличает обычных волшебников, от великих. Ты можешь накопить за детство огромное количество энергии, таких случаев много, а потом потратить её, слить на какую-нибудь ерунду, и всю оставшуюся жизнь быть, пусть даже отличным волшебником, но без больших запасов энергии. К сожалению, таких примеров много, кто-то даже кончает жизнь самоубийством, из-за того, что не может понять, где добро, где зло. Вот так вот. Все маги тратят энергию очень осторожно, так как не знают, когда смогут восполнить её запасы, поэтому не следует сразу же тратить всю энергию, в первый год обучения в колледже детей  вообще не учат как использовать силу, сначала нужно научиться правильно её направлять, научиться работать с умом, сознанием, собственными мыслями. Иначе всё может кончиться плачевно.

— А у тёмных волшебников так же или проще?

— Конечно, так же: они тоже не знают, когда творя зло совершают добро. У них тоже случалось, хотя и реже, что сильные волшебники тратили огромные запасы магической энергии и не получали взамен ничего, так как оказывалось, что в отдалении, на длинной дистанции, их поступки приносят одно благо. Как они рвали на себе волосы и топтали кепки!

— А я смогу стать сильным волшебником, у меня будет много силы? А сейчас у меня много энергии?

— Этого никто не знает. Ты можешь в какой-то момент всё потратить, а потом, хоть через двадцать лет, сделать что-то хорошее и снова стать сильным магом.

— А для накопления магической энергии нужно что-то хорошее делать с помощью магии?

— Нет, конечно! Не важно как, лишь бы хорошие поступки. Чтобы перевести бабушку через дорогу обычно не нужно магическая сила.

— А если это не та бабушка?

— Какая не та? — Снова заливистый смех. — Не выдумывай, уверена, что ты всегда будешь переводить через дорогу тех бабушек и всегда будешь сильным магом. Сильнее меня. Есть в тебе что-то, что заставляем меня так думать. Не знаю что, но уверена.

— Хорошо, если так.

— Нам пора, мой дорогой Томми, будущий верховный волшебник, председатель муниципалитета, нам пора в колледж, мы и так несколько подзадержались. В путь!

— Куда это в путь?

— Вот, смотри!

И он увидел.

Капитан Майкл Гвин в очередной раз окинул свои владения мысленным взором. Корабль ему достался не самый роскошный, небольшой, но сделанный на совесть, такой не подведёт в критическую минуту. Корабли серии «Бортник» проектировались из расчёта на любые опасные ситуации, которые могут возникнуть у исследователей планет в глубоком космосе, потому здесь всё имело как минимум тройной запас прочности.

И не меньший запас прочности имела команда, хотя она и была численностью в два раза меньше стандартной для кораблей этой серии. Всего четыре человека, но уже сработавшиеся и понимающие друг друга с полуслова. Жаловаться капитану было не на что, разве что на то, что ужин запаздывал.

— Гленда, почему на ужин ещё не зовёшь?

Кораблям с мужскими коллективами было принято давать женские имена и голоса, так и разговаривать приятнее, и не спутаешь с человеком. Да и в смешанных коллективах тоже чаще выбирали женский род для общения с борткомпьютером.

— Капитан, Вадим затеял дополнительную проверку левой турели и задерживается.

— Там какие-то проблемы?

— Нет, чисто любопытство и стремление к чрезмерному совершенству, свойственное людям.

— А у тебя нет стремления к совершенству?

— Я знаю, когда нужно остановиться, капитан.

— Поторопи его, есть уже хочется.

— Хорошо, капитан.

Вадим Белков числился на корабле бортинженером, но выполнял функции стрелка, программиста, электрика-ядерщика, инженера по двигателям — и все остальные обязанности, где нужно работать с железом и программами.

Гвину тоже пришлось не ограничиваться капитанскими обязанностями, но быть ещё и пилотом, навигатором, связистом, запасным стрелком и, формально, коком. Основную часть времени полёта, которая проходила в складках пространства, где снаружи от корабля ничего не могло произойти, не нужно было вспоминать все эти функции, так что многим труднее всего давалась задача, чем же себя занять.

— Капитан, — приятный женский голос, пусть даже с немного искусственными интонациями, украшал быт, — бортинженер закончил испытания и направляется в кают-компанию. Ужин начнётся через семь минут.

— Спасибо, Гленда, иду.

…

Кают-компания на корабле являлась единственным местом, где могла собраться команда, так как в пределах корабля не предполагалось какая-либо коллективная работа. Такая малая команда как сейчас могла с трудом запихнуться в рубку, но никакой необходимости в этом не было, всё равно основную часть работы выполняла Гленда. Потому вместе команда должна была только питаться и развлекаться, часто — одновременно. Застольные беседы, конечно, не совсем вагонные споры, но тоже могут длиться часами. Тем более в такой уютной кают-компании, отделка которой, казалось, переносила тебя лет на пятьсот назад на английский фрегат, покоряющий просторы Атлантики и Карибского моря. Гвин любил тут проводить время, даже просто читать книги — не старинные бумажные, конечно, а цифровую имитацию, но всё равно его считали старомодным.

Когда капитан пришёл в кают-компанию, стол уже был накрыт и за ним вальяжно сидел Ким Чон — врач максимально широкого профиля, от психотерапевта и психиатра до патологоанатома и судмедэксперта. В долгой экспедиции на планету с эндемичной жизнью всякое может случиться и полагаться только на искусственный разум Гленды, которая к тому же не могла покинуть корабль, никто не хотел, хотя с мелочевкой, которая случалась у экипажа, они пока справлялась отлично и Ким даже шутил по этому поводу, что можно было бы сэкономить одно место. Правда в этих шутках было довольно много горечи.

Гвин вспомнил, что сначала хотели взять женщину врача, но потом передумали, решили не рисковать: слишком маленький экипаж, чтобы вводить представителей обоих полов. По этой же причине и экзобиолога выбирали исключительно из мужчин. Ещё была идея подобрать две пары, но её тоже отбросили: даже при стабильности пар всё равно появится конкуренция за внимание противоположного пола, с обеих сторон, что слишком часто плохо заканчивается.

— Привет, Чон, ты как всегда точен как часы.

— Да, а вот Вадим, как всегда, слишком увлечён и не даёт нам поесть вовремя. — Тут нужно отметить, что Ким уже положил в свою тарелку салат и явно часть съел. Он терпеть не мог начинать не вовремя, но и воспитание не позволяло есть без товарищей. — А вот и Нгами! Тебе удалось решить мою задачку?

Биолог Нгами Тсонгване вошёл в кают-компанию потирая руки и довольно улыбаясь. Он занимался, как любил говорит, всем, что получается путём эволюции из неживой материи. И добавлял: и из неживой энергии тоже. В первую очередь его интерес распространялся на всё экзо-, ксено- и крипто-, то есть на всё живое, появившееся вне Земли.

— Да, Чон, я понял, где ты меня хотел подловить. Если цикл преобразования жирных кислот пустить в другую сторону…

— Давайте не будем об этом сейчас, — прервал его Гвин, — вы легко можете испортить аппетит этими своими жирными циклами.

Наконец появился и Белков, небрежно вытирая руки о не слишком чистые брюки.

— О! Я опять последний. Гленда, дорогая, у тебя сегодня не было проблем с приводом, который меняет блюда?

— Майк, дорогуша, ты же знаешь, что если что, я сама могу всё починить, но спасибо за заботу. Садись есть, а то остынет.

— Можно не спешить, — попробовал отшутиться Белков, — это ты тоже сумеешь исправить сама.

Так вся команда собралась на ежедневный общий ужин — единственную трапезу, на которую в обязательном порядке собирались каждый день. Всё остальное питание могло быть индивидуальным и в любое время, но ужин всегда в условные девять вечера и все вместе. Капитану это нужно было, в том числе, для контроля за командой, за её психологическим состоянием. Ну и чтобы никто не увиливал от общения.

…

Ужин, как всегда плавно перешёл в беседу. Мужчины отсели от стола в мягкие кресла вдоль стен и наслаждались жизнью. Гвин размеренно курил можжевеловую трубку с серебряной инкрустацией, Ким размышлял над шахматной доской, где пытался поставить мат самому себе белому, Белков, не отрываясь от беседы, ковырял очередную схему в каком-то одному ему известном приборчике, похожем на фонарик, Тсонгване любовался простотой симметрии граней хрустального бокала с соком.

— Нгами, расскажи нам, — Гвин в который раз приставал к биологу с одним и тем же вопросом, — что мы можем найти на планете?

— Если бы я это знал, то не летел бы с вами, друзья, хотя и сам полёт доставляет мне удовольствие. — Он поднял бокал, чтобы свет от верхнего освещения прошёл через все его грани.

— Ну а всё же, предположи. Там будут леса?

— Судя по данным телескопов, в атмосфере много органики и она отражает зелёный спектр, так что высока вероятность, что растительная жизнь на планете пошла по похожему пути эволюции, что, смею отметить, удивительно. Ничто не обязывает фотосистемы поглощать именно синий и красный спектры, в некоторых условиях, это даже невыгодно. Во на планете Эпсилон…

— Не отвлекайтесь от темы, дорогой Нгами, — оторвался от своего тестера Белков, — нам всем интересно, что нас ожидает.

— Растительность нас там ожидает, да. Надеюсь, что разнообразная.

— А животные?

— Этого пока не могу сказать, нужно выйти на орбиту, собрать информацию.

— Эх, всё равно нам нельзя будет поохотиться, — Гвин пыхнул трубкой и устремился мыслей в любимое русло. — То ли дело на Земле! Например, зимняя охота. Идёшь утопая в снегу, наст хрустит под ногами, косые лучи низкого солнца чётко проявляют следы на снегу и практически рубинами светится цепочка капель на снегу — кровь. Раненый волк только что прошёл перед тобой. Вот она победа разума! Ты — один в снегу под лучами уже заходящего солнца, скоро темнота и их время, волков — много и они у себя дома, и они умеют охотиться стаями на крупного зверя, но боятся — они, а охотишься — ты. Вот это ощущения, я вам скажу! Торжество охватывает всё тело, понимаешь, что ты — победитель, что один человек, овладевший разумом, сильнее целой стаи волков.

— А что есть разум? — Задумчиво спросил Тсонгване, но его вопрос никто не расслышал.

— А потом, такой разумный, попадаешь в больницу, потому что застудил себе мочеполовую систему.

— Ну разве можно так, дорогой доктор! — Возмутился Гвин, — зачем же всё сразу опошлять.

— Да я разве что… — И Ким вернулся к своим шахматам.

На этом тема охоты и животных сама собой закрылась. Подобные ни к чему не обязывающие разговоры и дела наполняли жизнь небольшого экипажа на всём трехмесячной пути через Ничто к планете GK 32105c. Экзобиолог больше всего времени проводил с врачом, с которым они обсуждали отличия процедур вскрытия человека и гигантского земляного червя с Арктура или пути вторичного метаболизма кремния в покровных тканях летающих хищников Блукара. Бортинженер возился с приборами, проверял и перепроверял системы и болтал преимущественно с Глендой. Капитан возвышался в своём командирском кресле в рубке, бессмысленно следил за приборами и предавался мечтам.

…

Выпадение в обычное пространство команда провела в каютах, откуда наблюдала и открывшуюся картину, только Гвин подстраховывал искусственный интеллект в рубке — скорее, чтобы увидеть звёздную систему GK 32105 через огромные экраны рубки, чем из какой-то необходимости. Корабль оказался чуть выше плоскости эклиптики и справа светила местная звезда, похожий на Солнце жёлтый карлик, а прямо внизу зеленела та самая планета — цель экспедиции, левее можно было рассмотреть ещё несколько планет.

— Нгами, ты на связи? — Капитан обратился в пространство.

— Да, Майкл, я тут.

— Берись за свои приборы, чем быстрее ты соберёшь данные, тем быстрее мы сядем.

— Если можно будет сесть.

— Я надеюсь, что можно. У меня совершенно нет желания возвращаться не прогулявшись по этой симпатичной планете.

— Я уже запустила все сканеры, которые работают на данном расстоянии. — Отчитался корабль.

— Милая Гленда, проверь, пожалуйста, — вступил в разговор Белков, — орбиты вокруг планеты, нет ли там чего. Может быть мы не первые.

— Вадим, искусственных объектов в поле зрения не обнаружено, слежение продолжаю.

— Отлично, тогда, Гленда, веди нас на низкую орбиту и передаю дальнейшее руководство Тсонгване, пусть развлекается.

— Хорошо, капитан. Нгами над чем вы хотите пролететь?

— Я уже изучаю первичную модель поверхности, скоро скажу.

…

Посадка прошла штатно, без вмешательства капитана, как обычно. После двух суток сбора информации Тсонгване заявил, что планета удивительно похожа на Землю и все параметры атмосферы, гидросферы, биосферы допустимы для существования человека без всякой защиты. Правда Гленда отказалась выпускать людей на планету без минимальной защиты и переубедить её не удалось даже капитану, который, правда, не очень настаивал. Всем не терпелось вырваться из тесного пространства корабля на загадочное и потому привлекательное пространство планеты.

Для знакомства Гвин выбрал травянистый холм на опушке леса. Судя по сканерам, холм представлял собой огромный булыжник, покрытый прочным дёрном с невысоким травостоем — самое подходящее место для выхода на планету, для разминки на свежем воздухе.

— Гленда, веди полную видео- и аудиозапись, а также показателей организмов всех членов команда. — Нгами строго следовал инструкции. — В случае изменения показателей более чем на 50% от допустимых норм, запускай программу экстренного возвращения всей команды.

— Возвращения всей команды, если не будет исключающего приказа капитана. — Гвин предпочитал оставлять за собой последнее слово.

— Так точно, доктор. Конечно, капитан.

Никто из команды ещё ни разу не был на планетах с эндемичной жизнью. Человек принёс с собой жизнь на многие планеты, где это жизнь, в многочисленных формах, адаптировалась к не всегда благоприятным условиям, стала другой, но сохранила приметы того, что она с Земли. И врач и, конечно же, экзобиолог легко могли определить, какого происхождения растительность. Даже поверхностный бесконтактный анализ показал намётанному глазу, что на этой планете жизнь хоть и похоже на земную, но другого происхождения. И это завораживало, поражало воображения, вызывало желание познакомиться поближе, потрогать, погладить. Присвоить.

Единогласно решили, что команда сразу же сойдёт на траву, только снаряжение полетит на транспортной антигравитационной платформе. Никто не хотел откладывать контакт с природой, пусть даже в полностью изолирующих лёгких скафандрах. Данные сканирования говорили, что здесь нет крупных животных, что вообще из тех, кого можно отнести к животным, в самом широком смысле этого слова, здесь есть разве что мелкие насекомые и черви. Конечно, это не насекомые и не черви, но так проще говорить, чем «живые существа, похожие на насекомых и занимающие аналогичную экологическую нишу». Даже Нгами быстро согласился на эту формулировку, хотя его второе и третье высшие образования просто-таки кричали против этого.

— Прямо как английский газон. — Первое, что сказал Гвин, ступив на инопланетную траву.

— Или поле для гольфа. — Откликнулся Белков.

— Или горное пастбище. — Продолжил Тсонгване.

— Ладно, хватит, я понял. Пошли уже вниз, посмотрим, что там в ручье интересного. Чон, оттуда можно пить?

— Откуда я знаю, надо анализ сделать. Оборудование с собой, сделаем.

— Смотрите, трава же очень похожа на нашу, земную, листики, цветочки и всякое прочее — совсем как родное.

— Совсем да не совсем. — Откликнулся экзобиолог. — Конвергентная эволюция: организмы, живущие в одинаковых условиях, эволюционируют, приобретают схожие признаки. Трава — фотосинтезирующие организмы, живущие в сходных условиях, должна быть везде одинаковая, если она достаточно адаптировалась — так выгодно, так эффективнее. Так что ничего удивительно.

— Ничего себе! Не удивительно на чужой планете найти траву как дома, как вокруг космодрома на Земле, где ты её последний раз видел десять лет назад. — Воскликнул Белков.

— Пойдёмте дальше, думаю, деревья увидят нас не меньше. — То ли предложил, то ли скомандовал капитан.

Платформа, зависшая в двадцати сантиметрах над поверхностью, с горой оборудования и закрытая колпаком силового поля смотрелась инородным телом, некрасивым наростом на зелёном океане, который, видимо, никогда не был знаком с чудесами техники и разумной жизни в целом. Команда с удовольствие неспеша вышагивала по склону холма, а платформа, почти касаясь одной стороной земли, плыла на антигравитационной подвеске рядом.

— Вы идите, не обращайся на меня внимания — хочу попробовать добыть несколько экземпляров местных насекомых. Кем бы они не были… — Предупредил Тсонгване. — Из пределов видимости не буду выходить, капитан.

— Хорошо. Чон, а ты чего такой молчаливый?

— Капитан, я специализируюсь на знакомом, на том, что знаю всю свою жизнь — на человеке, а вот это вот всё, — он обвёл рукой кругом, — для меня другой мир, который для меня, наверное, ещё дальше, чем для вас. Я немного в шоке, если честно, скажу как психоаналитик нашей команды.

— Понял, но ты не отрывайся от команды и говори, если что. Сразу же вернём тебя на корабль.

— Нет, спасибо, Вадим, всё хорошо, просто нужно немного прийти в себя.

— Сядь под тем раскидистым деревом, может быть полегчает. Как будто на опушке где-нибудь на холмах Южной Америки.

Тут сзади раздались радостные возгласы и крики, трое мужчин остановились и оглянулись. На склоне рядом с каким-то валунов Тсонгване приплясывал от радости.

— Я поймал целую дюжину каких-то мушек! Кажется, они колониальные, живут в норке под камнем! Может быть даже эусоциальные! Поразительно! Надеюсь они не погибнут, пока я несу их в корабль. Капитан, мы же уже возвращается?

— Нет, Нгами, — засмеялся Гвин, — ещё нет, мы же даже не осмотрелись.

— Жаль… — и биолог снова погрузился в поиски подвижной жизни.

— Капитан, я пока действительно присяду тут, заодно присмотрю за нашим безумным биологом.

— Конечно, Чон, мы будем тут рядом, далеко не уйдём.

— Майкл, как ты думаешь, почему тут нет животных? — Спросил Белков, изучая толстые гладкие стволы, местами оплетённые лианами. — Казалось бы идеальное место для огромных стад бизонов, коней, зебр — или кто там бегает на Земле в подобных местах.

— Не знаю, может быть, просто эволюция не пошла по этому пути.

— Но это же огромные экологические ниши пустуют!

— Не знаю я, спроси у этого. — Капитан махнул рукой назад.

…

Пока Белков запускал свои приборы под склоном холма на самой опушке леса, Ким смотрел на соседний куст остановившимся взором. В какой-то момент ему показалось, что куст слегка двинулся в его сторону, но пристальное наблюдение ничего не дало: обычный куст, каких много у нас на Земле на опушках леса, уверял себя врач, просто состояние у меня сейчас такое, неустойчивое, вроде готовился к путешествию, к встрече с неизвестным, но тут всё какое-то не такое… Вроде всё как дома, но всё чужое, чуждое. Иное. Симпатичные листья у куста, может быть взять веточку на корабль? Пусть Нгами проверит, что безопасное, может быть даже вырастим на корабле такой кустик — как сувенир. Врач встал на ноги, потянулся, слегка похрустел суставами и потянулся к кусту.

— Ой!

— Ким, нарушение целостности скафандра. — Раздалось в наушнике у капитана.

— Чон! Что у тебя?!

— Всё в порядке, капитан! Укололся просто. Хотел взять листик, но сделал неловкое движение и укололся. Всё хорошо, дырка в скафандре тут же самозаварилась.

— Ну ты даёшь! Нельзя же так пугать! Точно всё окей?

— Да, конечно, капитан, для вашего спокойствия по возвращению проведу полную диагностику. — Ким не сказал, но был полностью уверен, что он укололся не из-за собственной неловкости, а из-за того, что куст в последний момент дёрнулся и впился в него длиннющей иголкой.

— Капитан, можно мне открыть шлем и подышать воздухом? — Спросил Белков, одним глазом наблюдавший за слаженной работой своих роботов. — Все анализаторы показывают, что в воздухе нет ничего опасного. Идеальный воздух для человека.

— Точно?

— Да, вот сам можешь посмотреть, уже трижды проверил.

— Ладно, только недолго.

— Спасибо!

Белков открыл прозрачный щиток скафандра и сделал глубокий глоток местного воздуха. Первый человек, дышащих воздухом планеты GK 32105c с эндемической жизнью.

— Маленький глоток для человека, но огромный глоток для человечества. — Сказал бортинженер и сделал шаг назад, чтобы свободнее раскинуть руки и обнять воздух. — Какой же он вкусный, ароматный, притягивающий…

Он не успел договорить, как его левая нога, которую он отставил ещё назад, прорвала дёрн и стала уходить в неизвестность. Белков рухнул всем телом вниз и полностью ушёл под землю с болотным чмоком воды.

Всё произошло в одно мгновение, но Гленда оказалась быстрее притяжения и успела закрыть лицевой щиток на шлеме, моторы сработали — в воду Белков погрузился уже в полностью изолирующем скафандре. Хорошо, что не было слышно, как ругался бортинженер.

Гвин с Кимом помогли ему выбраться из ямы.

— Чёрт бы побрал эту планету! Что за ловушки она расставила?!

— Это не ловушка, — вступился Тсонгване, только подошедший, — это довольно типичное явление для болот, которые давно никто не тревожил. Интересно, как тут сочетается степь, лес и болото — три в одном.

— Да уж, три в одном. Все удовольствия разом. — Вздохнул капитан с некоторым облегчением. — Но с меня хватит, возвращаемся. Один укололся кустом, второй провалился в болотную трясину — что же дальше? Увольте — срочно на корабль!

…

Возвращение сложилось не таким весёлым, как путь туда, каждого занимали свои мысли: Тсонгване изучал поведение насекомых в банке, Ким пытался разобраться показалось ли ему, что куст двигался или нет, Белков ругал болото и постепенно начинал радоваться, что Гленда успела его спасти, ведь без неё он бы захлябнулся в этом проклятущем болоте. Капитан же думал, что начала покорения планеты не вдохновляет, но оставляет надежду, что дальше будет только лучше. Так они вернулись на корабль, где снова каждый занялся своим делом.

Гвин направился в каюту, чтобы с помощью Гленды составить подробный отчёт о первой вылазки на планету. Он во всю погрузился в это важное, но нудное дело, когда пришёл вызов из медотсека.

— Майкл, зайди, пожалуйста, ко мне, в медотсек. Срочно. — Интонации врача указывали на то, что дело серьёзно и тянуть нельзя.

— Иду. — Откликнулся капитан ничего не спрашивая.

Медицинская комната сверкала чистотой и белизной. И в ней никого не было.

— Я тут, Майкл, в диагностической камере. Подойди ближе.

— Что ты там делаешь?

— Я обещал провериться, помнишь.

— Да…

— Сканер нашёл во мне чужеродную ДНК, чужой организм, он активно развивается. Мне ничем нельзя помочь. Осталось жить несколько минут. Не волнуйся, я уже провёл полную дезинфекцию этого помещения, шлюза и коридора. Опасности я не представляю. Нет, не перебивай, я чувствую времени у меня осталось слишком мало, просто слушай. Я укололся, кажется, тот куст двигался. На девяносто пять процентов уверен, что мне не показалось. Он хотел меня уколоть, заразить и убить. Не потому ли на планете нет больших животных? Мне сложно дышать… сожги эту камеру, когда я умру. Сожги, а потом выкини в космосе, не оставляй меня на этой планете, прошу, не оставляй…

Последние слова дались ему с трудом, изо рта пошла пена и врач потерял сознание. Гвин смотрел на его застывшее лицо через прозрачное окно крышки диагностической камеры. В открытых глазах читался не страх, а какой-то животный безумный ужас. Капитан никак не мог оторвать взгляда от этих глаз. Вдруг что-то шевельнулось в уголке правого глаза и секундой позже Гвин увидел небольшой зелёный побег, пробивавшийся из-под века. Он отпрянул от стекла.

— Гленда!

— Да, капитан.

— Ты слышала последние слова Чона? Запиши их как следует. И сделай, что он просил. Я не могу…

— Хорошо, но у нас ещё одна проблема, капитан.

— Что ещё? — Устало сказал Гвин и сел на стул.

— Тсонгване изучал насекомых и, только что, одна из них сбежала из под наблюдения, летает по лаборатории.

Капитан ничего не смог сказать, ему не хватило слов, чтобы охарактеризовать своё отношение к сложившейся ситуации.

— Заблокируй двери лаборатории. Свяжи меня с ним.

Из стены выехал большой экран с панорамой лаборатории.

— Нгами, ты слышишь меня?

— Да, капитан, и вижу. Почему вы в медотсеке?

— Что с мухой? — Гвин проигнорировал вопрос, на который он не знал, как отвечать.

— Жутко вёрткая оказалась, не ожидал я такого! Щёлка была с иголку, а она прижала крылья, распласталась по стеклу и протолкнула себя лапками. Никогда такого не видел! Примерно так кошки пролезают через маленькие отверстия. Поразительно!

— Они опасны для человека?

— Не знаю капитан.

— Где она сейчас? Что с остальными?

— Чего ты так волнуешься, Майкл, это же просто муха.

Ага, это просто муха, а там был просто куст, знаем, проходили, подумал Гвин, но ничего не сказал.

— Поймай муху и пока не выходи из лаборатории. Обо всём тут же докладывай мне.

— Чего докладывать, тебе Гленда сразу же настучит, если что-то случится.

— Хочу услышать от тебя, а не от неё.

— Ладно…

— Отключаюсь.

Капитан так и не встал с жёсткого стула. Ему не хотелось двигаться, что-то делать, но тут он услышал какие-то звуки, похожие на треск дров в печке. Он поднял глаза и понял, что это Гленда уже начала выполнять последнее желание врача. Мотнув головой Гвин резко встал и почти вылетел из медотсека.

— Гленда, где Вадим?

— У себя в каюте, но я, почему-то не вижу его, похоже он снова отключил камеру наблюдения. Не в первый раз уже.

— Окей, загляну к нему.

Корабль маленький, потому до любой каюты всего несколько шагов, но эту пару метров капитан шёл минуту. Глубоко вдохнув, он приложил руку к детектору и сказал:

— Капитанский доступ.

Дверь легко отошла в сторону, но в каюте почему-то было темно, только слабый свет пробивался со стороны санузла. Когда глаза капитана привыкли к полумрака, он рефлекторно закрыл дверь, но ещё долго перед его глазами стояла картина, оставшаяся в темноте: койка бортинженера, с которой торчат его длинные ноги в корабельных ботинках, а всё остальное затянуто серой пеленой, как будто многочисленными слоями тонкой, полупрозрачной, ткани. Эта же пелена затянула половину каюты. Гвин вспомнил, что нечто подобное видел на Земле: по весне черёмуху иногда затягивает чем-то похожим — у неё не остаётся ни одного листика, только голые ветки, все покрытые такой же вот серебристой паутиной. Мерзкое зрелище. Гвина вырвало прямо в коридоре.

— Я всё видела, капитан, не говорите. Каюта изолирована. Вас нужно проверить. И продезинфицировать коридор. Есть ещё одна диагностическая камера.

— Нет! Даже не предлагай! Я пойду в свою каюту, очищай воздух и помещения. В медотсек не пойду. Проклятая планета! Нет, только к себе в каюту.

— Я приготовила вам набор сывороток, которые вам необходимо ввести в себя.

Капитан ничего не ответил, заперся у себя в каюте, достал контрабандное виски и отпил существенную часть бутылки прямо из горла. Вот моё обезболивающее, антидепрессант, сыворотка, антибиотик и всё остальное.

— Капитан, — раздался голос экзобиолога. — Вы у себя?

— Включить экран, да, Нгами, в каюте, а что?

— Нет, ничего, просто вы просили отчитаться. Что и делаю: муху поймал и убил, но она успела меня укусить в палец. Смотри, Майк, какая маленькая, а как уже вспух палец. Мне, наверное, надо в медотсек. Чон там не занят?

— Не нужно тебе туда. В коридоре дезинфекция.

— Почему?

— Вадим занёс заразу на корабль.

— Ничего серьёзного?

— Ничего, но нужно следовать инструкциям.

— Хорошо, тогда просто посижу тут. У меня и тут есть, чем уколоться. От аллергии уже сделал себе укол. Антибиотики не нужны — откуда тут бактерии, заточенные против человека…

Гвин развалился в своём удобном кресле, иногда глотая виски, совершенно не ощущая вкуса, и слушал Тсонгване, своего экзобилога, который говорил и говорил, не мог остановиться. Очень скоро ему стало не важно, слушает ли его кто-то, ещё через пару минут речь стала нечленораздельная, а ещё через три он умер.

…

Капитан задумчиво сидел в рубке на своём месте, курил свою неизменную трубку, что категорически запрещалось, смотрел на приборы, которые показывали, что до выхода в нормальное пространство осталось две месяца, и размышлял о том, что он расскажет комиссии на Земле.

Он не знал, что в это же самое время на канте толстой подошвы его правого башмака от скафандра развивалось неведомое существо похожее на земной плесневый грибок, готовящееся по прибытии на Землю убить всё человечество и, если удастся, всех животных.

Он не знал, что в это же самое время Гленда подменяла значения и цифры на приборах, подчиняясь заложенной в её базовый код программе безопасности, и корабль шёл не к родной Земле, а по траектории, у которой не было выхода в обычное пространство.

Корабль стремительно летел по складкам пространства, оставляя за собой лишь крошечные кровавые следы на белом снегу.

Давид вошёл в тёмную комнату Советов и не узнал помещение, в котором бывал уже сотню раз.

Огромный дубовый стол и тяжёлые кресла с высокими спинками были на месте, но от стола между всеми креслами стояли высокие прозрачные перегородки, из-за чего стол стал напоминать солнце, которое рисуют дети. Давиду стало противно от этой ассоциации, зал, который он так любил, стал чем-то чужим, даже — чужеродным.

Нельзя сказать, что встреча с другими участниками Совета рождала в ком-то радость, так что запрет на близкие контакты все восприняли с удовольствием — можно нарушить многовековой кровавый ритуал приветствия. С теми, кого действительно рад видеть, его можно провести за кулисами официальной части, зато какой тонкий намёк тем, с кем ты сделаешь вид, что не можешь поздороваться. Тонкая политика мадридского двора, но только выдержанная в дубовых кандалах на пару тысяч лет дольше.

— Все члены Совета собрались, так что можно считать экстренный Совет Величайших открытым. Передаю слово председателю Совета, Абрааму Аккадскому.

— Дорогие друзья! Мы с вами, практически со всеми здесь, знакомы лично и знакомы очень давно. Вы знаете, что я не люблю принимать необдуманные решения, всегда предпочитаю посоветоваться и подождать — за что меня некоторые упрекают, иногда заслуженно, — но в данном случае считаю, что медлить нельзя. Необходимо принять решение, которое всем нам, я в этом уверен, кажется диким и немыслимым, идущим вразрез с тем, что мы исповедуем с Начала времён. Надеюсь, что вы уже все в курсе происходящего, что мне не нужно вам всё подробно объяснять, но, перед тем как начать голосовать, я хочу дать высказаться нашему специалисту — помните, я люблю советоваться и потому всё ещё не только жив, но и председатель Совета.

— А у нас есть специалисты по раку?

— Мы всегда были вдали от науки, обоснованно держались от неё подальше, так что полноценных специалистов у нас нет, из-за чего, собственно, все проблемы и начались. Так что я предоставлю слово одному из самых молодых членов нашего совета — Марии Палестинской. Прошу, дорогая Мэри.

— Спасибо, господин председатель. Не могу сказать, что почётная роль специалиста на Совете Величайших мне так уж приятна — лучше уж не было бы повода проводить совет, но раз так сложились обстоятельства я постараюсь не занимать у вас много времени. В начале, с вашего разрешения, я сделаю очень короткий экскурс в то, что вы и сами отлично знаете, но это нужно, чтобы полностью раскрыть логику моего рассказа.

Вы все знаете, что вампиры не боятся болезней, наши организмы защищают нас от грибов, бактерий и вирусов, никто из них не способен развиваться в наших организмах. Даже вши и блохи избегают нашего запаха. Наши тела обладают отличной регенерацией — отрезанная рука отрастает заново всего за две недели, если питаться калорийной пищей в достаточном объёме. Всё это делает нас практически бессмертными, если мы не будем выходить на солнечный свет и нас не будут закалывать серебром в сердце. Однако, у всего есть свои минусы, но наш минус мы игнорировали все те века, что мы прячемся в тени. Высокий уровень регенерации наших клеток вызывает высокий уровень мутаций, что, в свою очередь, вызывает рак. Многие века мы с этим справлялись легко: вырезали больной орган, он регенерировал — и всё нормально. Метастазы в нас бывают крайне редко, видимо слишком агрессивная среда в крови. Так что этот минус казался нам совсем небольшим и не опасным, никто о нём не задумывался. И мы не задумывались почему существуют некоторые запреты, многим они казались ненужными.

Почему нельзя контактировать с оборотнями, чем они опасны? Многие говорили, что это же наши родственники, что в них такого. Некоторые даже хотели скрещиваться, но оказалось, что не зря был создан Вечный запрет. Молодость и новые знания не означают, что вы мудрее древних, мудрее Основателей. Давно этот запрет многих как бельмо на глазу. Думаю, каждый из вас лично знает хотя бы одного вампира, который нарушил этот запрет. Знает — и не убил этого вампира, как того требует Вечный запрет. И зря.

Вы задумывались, почему оборотни, наши родственники, так отличаются от нас? Почему они никогда не могут сравниться с нами по красоте? Почему они такие страшные, если говорить прямо? Всё потому, что они прокляты. Да, но что значит это проклятие? Может быть в этом зале и есть кто-то, кто верит в волшебство и проклятия, но уверена, что большинство знает, что это сказки для запугивания людей. Нет, проклятие оборотней иной природы и недавно люди дали имя этому проклятию — трансмиссивное злокачественное заболевание. Что это, спросите вы? Откуда люди знают про заболевания оборотней? Всё просто: они не знают, чем болеют оборотни, но они нашли очень похожую проблему у других необузданных хищников — тасманийских дьяволов. Эти падальщики подобны оборотням: охотятся и собирают падаль по ночам, пронзительно и противно кричат, обладают огромной пастью с острыми зубами и невыносимым нравом — думаю, вы все узнали в этом описании оборотней.

Так что эти тасманийские звери, так же как оборотни, часто дерутся и кусают друг друга за морды. Это не смертельно и не особенно опасно, но только если нет трансмиссивного злокачественного заболевания у того, кто кусает. Трансмиссивное злокачественное заболевание — проще говоря заразный рак — переносится при укусе от одного животного к другому. Это не совсем болезнь в том смысле, в каком принято использовать это слово, но заразная гадость, популяция тасманийского дьявола очень страдает от этой штуки.

Так вот, у оборотней есть что-то подобное, потому они такие страшные, с такими искорёженными мордами, но для них этот заразный рак, конечно, не тот же, что у тасманийских дьяволов, не смертелен, как вы знаете, они живут с ним очень долго и даже, к сожалению, не сильно страдают от него. Они часто кусают друг друга, в том числе в игровой форме, потому у всех оборотней есть этот рак. Если они кусают человека, то не только превращают его в оборотня, но и заражают раком. Насколько мне известно — ни один не избежал этой заразы.

Именно из-за этого существует Вечный запрет — из-за этого заразного рака, трансмиссивного злокачественного заболевания, которое, как выясняется, опасно и для нас. Потому, что мы родственники. Последние несколько сот лет молодые вампиры решили, что они умнее предков и стали часто нарушать Заветы Предков, в том числе этот Вечный запрет. Они нарушали и не видели причин, почему его нужно соблюдать, а потому нарушали повторно. Им казалось, что проклятие оборотней — выдумка, они решили, что с ними поступили так же, как они сами поступают с людьми, и посмеялись над Вечным запретом. Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Теперь главенствующую роль, которую мы удерживали тысячелетиями, могут получить оборотни.

Первое время рак приспосабливался к телам и метаболизму вампиров, не каждый укус, не каждый межвидовой контакт успешно переносил раковые клетки вампирам, часто эти клетки не приживались. Однако, контактов было много и где-то когда-то, достаточно было одного раза, и это проклятие оборотней прижилось у вампира.

Дальше всё просто: вы знаете наши привычки и традиции. Кусать, совместно пить кровь из ран и так далее. Одно кровавое приветствие чего стоит. В итоге за сто, сто пятьдесят лет заразный рак распространился на огромное количество вампиров по всей планете. И вот тут оказалось, что у вампиров страдает не только красота и самомнение — этот обортнический рак оказался опасен для вампиров. Он в наших телах развивается медленно, но легко распространяется, поражает многие органы. От него не избавиться, если запустить процесс болезни, а на ранних стадиях мы не умеем его распознавать. Так что у нас остаётся простой выбор: либо почти полное вымирание и покорность перед оборотнями, либо раскрытие перед людьми и просьба о помощи. Люди давно разрабатывают средства от рака, им многое удаётся, так что, возможно, они подберут какие-то уже готовые лекарства. Или найдут новые — мы умеем ждать и у нас ещё есть несколько столетий до критической точки невозврата. И у нас есть деньги, много денег, чтобы хорошо финансировать эти исследования. Нам не хватает специалистов — вампиры никогда не смогут быть хорошими учёными, так что вырастить своих мы не сможем. Что выберете вы: медленное умирание и доминирование оборотней или попытка спасти с помощью тех, кого мы всегда презирали? Спасибо, я закончила.

— Спасибо, Мэри. Мне кажется достаточно слов. Уважаемые члены Совета Величайших, предлагаю голосовать. Голосование закрытое, никто не узнает, кто как проголосовал. Процедуру вы знаете отлично, не буду тратить время. Да свершатся великие дела Вампиров общим судом Величайших!

12 октября

Учитель подарил мне толстую тетрадь, чтобы я вёл дневник. Никогда у меня не было дневника, но Учитель уговорил, что его нужно вести в отшельничестве, чтобы он, или даже я сам, мог проверять, как у меня идут дела. Не схожу ли я с ума — он так не сказал, но подразумевал. Постараюсь вести его регулярно. Запас ручек у меня есть. И даже два карандаша, тоже подарок Учителя.

Не знаю, что писать. Банальности лезут в голову, а кому они нужны, какая от них будет польза, когда буду перечитывать?

Может быть, хватит для первого раза, ещё много дел перед сном, вещи не все разобраны.

15 октября

Забыл про дневник, нехорошо, Учитель будет ругать. Столько дел, что устаю к вечеру, и совершенно не хочется сидеть при фонаре и писать в дневник.

Кстати, солнечную панель я установил над входом в пещеру. Видели бы вы (кто эти вы?) как я лазил по скале, чтобы надёжно закрепить панель! Наверное, этим нехорошо хвастаться, да, Учитель?

Зато у меня есть электричество, могу заряжать аккумуляторы для фонарей и смартфон. Жизнь налаживается!

Правда с потолка всё ещё капает, но половину щели уже заделал, вода стекает куда нужно, может быть, её даже можно будет пить.

Ну и постель у меня жестковата, нужно будет собрать больше веток кустарника, но пока боюсь далеко отходить от пещеры в лес — могу потеряться, ориентиров нет никаких.

Комары достали, нужно дымные костры у входа делать, особенно перед медитацией. Простите, но я ещё её не настолько освоил, чтобы не замечать тех, кто меня кусает. Учитель говорит, что это приходит с опытом. Уж он-то знает! Он десять лет затворничал в глухом лесу, даже без пещеры. Чем, интересно, он там питался? Для меня это скоро станет актуально — запасы еды заканчиваются.

Ой! Учитель же может это прочитать! Ну и ладно, действительно же интересно, чем он там питался.

Думаю, на сегодня достаточно. Много написал.

20 октября

Опять забыл писать. Простите меня, Учитель. Дел много, но все какие-то мелкие, не существенные. Рутина заедает. Кручусь туда-сюда, вроде ничего не сделал, а день пролетел. И на практику мало времени остаётся. В монастыре и то свободного времени было больше. Свободного для практики, я имею в виду, не для безделья, конечно.

А тут и сам воду добудь, и еду приготовь, и посуду помой. Скоро нужно будет самому эту еду добывать. Постель эта… ну не могу спать уже, весь покрылся синяками. И чешусь везде. Надо что-то с ней делать. Ветки не помогают, мха тут толком нет, всё ногти пообломал, пока со скал мох обдирал. На подушку не хватило.

Что-то фонарь барахлит, намок, наверное, надо завтра разобрать, контакты проверить. Не буду больше писать, свет мигает, неудобно.

22 октября

Учитель приезжал! Начну с плохого.

Прочитал дневник, остался недоволен: мало записей, мало пишу о своих переживаниях. А какие тут переживания, когда дел куча?

Хорошего больше. Это же переживания, об этом нужно писать?

Помог сделать нормальную кровать, объяснил, как её проветривать, сушить и поддерживать в хорошем состоянии. Надеюсь сегодня выспаться.

Привёз еды! Ещё пару недель можно не сильно беспокоиться, но Учитель сказал, что пора уже ходить в лес, разведывать, где что растёт, что можно съесть.

Расспросил про практику, наказал больше медитировать, меньше заниматься ерундой. Какой ерундой?! Я щель в потолке заделывал, чтобы вода красивой струйкой сбегала по стенке, а не капала в середине пещеры. Дверь в пещеру делал, чтобы хищный зверь не залез. Учитель сказал, что пока достаточно шторы.

Устал писать, пойду спать.

23 октября

Выспался! Я сегодня выспался! В первый раз в этой пещере. Вот что значит Учитель сделал мне кровать. Рассчитываю, что смогу её поддерживать в таком же состоянии длительное время. Вот бы мне стать таким же как Учитель. Но мне пока до этого далеко.

Пошёл в лес, осмотреться, чтобы запомнить приметы, тропинки найти. Засмотрелся на валуны и большие деревья, старался запомнить их расположение — упал и больно ударился коленом. Болит, кровь долго не останавливалась, но ничего не вывихнул, не сломал. И то хорошо, но больше в лес не пошёл. Лучше завтра.

Медитация не идёт, нога плохо гнётся и болит. С горя съел два обеда. Корю себя, постарался поменьше съесть на ужин. Не уверен, что получилось.

Раньше лягу спать, раз ничего не получается сегодня.

24 октября

Сижу дома — это я так свою пещеру называю — или даже лежу, так как нога всё ещё болит. Надеюсь, скоро пройдёт. Опухла, но к вечеру уже отёк начал спадать. Попробовал медитировать лёжа — уснул.

Надо что-то написать. До сих пор не жалею, что захотел отшельнической практики. В это, наверное, сложно поверить, но я же сам попросил Учителя отправить меня сюда. Ну не сюда конкретно, а куда-нибудь, где не бывает людей. В затворничество. Многие говорили, что мне рано, нужно больше практики, но я настоял на своём. Показал своим упорством, что достоин этого. Лет через десять могу стать знаменитым. Ой, что это я. Не ради этого же я сюда отправился, а ради быстрого продвижения в практике, конечно же. Хотя, если быть честным, то я пока ещё хочу капельку известности. За десять лет практики это должно пройти, но пока вот так. Кстати, неплохой объект для медитации, завтра попробую.

Если нога позволит.

28 октября

Всегда знал, что в горах холоднее и раньше начинает зима, но не думал, что настолько. Ночью пошёл снег, и утром, когда вышел из дома, не узнал лес — всё покрыто толстым слоем снега.

Отмечу, что последние дни успешно практикую, медитация идёт хорошо, нога уже не болит. Это я к тому, что у меня всё нормально, физическое и психическое состояние в норме.

Перечитал абзац и понял, что не объяснил, почему это важно. Объясню, чтобы потом, перечитывая, вспомнить. И чтобы Учитель понял. Дневник не для того, чтобы что-то скрывать.

Утром пошёл, как обычно, за водой. Это заняло много времени, так как по снегу трудно найти тропинку и идти сложно. Около источника, после того как набрал воды, заметил следы. Вокруг воды довольно большая открытая площадка, без кустов и деревьев, потому снег лежит ровно. Свежий рыхлый снег ровным слоем. И огромные следы. Чьи? Не знаю, но я таких никогда не видел. Может быть, медведь. Или какой-нибудь горных хищник, кто тут живёт? Саблезубый тигр? Или пещерный? Нет, вряд ли кошка, след слишком узкий и длинный для кошачьих.

Долго думал об этих следах. Из-за этого практика плохо шла, мысли отвлекали. А что если оставитель этих следов (а как ещё назвать это неизвестное существо?) заявится ко мне в гости. Я не Будда, не умею усмирять диких животных. Может быть как-то защититься, дверь поставить? Или острую палку себе сделать. Обжечь один конец, кажется, так делали наши древние предки. В целом — страшновато.

29 октября

Снег растаял. Это хорошо, значит пока не нужно искать съедобные коренья под снегом. Нужно успеть запасти их побольше. Надеюсь, Учитель ещё приедет до зимы. Надо будет попробовать ещё два вида плодов — правда первые попытки были не все успешны. Один раз понос меня прихватил знатный, но я запомнил от каких ягод и теперь обхожу их стороной. И дров нужно запасти больше, жаль, большого топора нет.

Всё ещё беспокоят следы. Подумал сегодня, что пока нет снега, следов не видно, но это не значит, что их нет! Это существо, это животное может ходить совсем близко от меня, наблюдать за мной, а я и не догадаюсь! Теперь я, когда выхожу из дома, всегда начеку, внимательно смотрю по сторонам. И это негативно сказывается на практике. Надо как-то решать эту проблему.

Скорее бы выпал снег!

3 ноября

По снегу, который уверенно лежит и не тает, приезжал Учитель. Привёз продуктов, теплой одежды, одеял, хотя я ещё не мёрзну.

Он показал несколько растений, которые хорошо помогают пережить зиму в этих краях. Намекнул, что в следующий раз приедет только весной. Меня ожидает серьезная практика. И практика выживания, которая должна дать стимул для развития. Хотел добавить — если выживу, но промолчал.

Сказал про следы. Тут никогда не видели крупных животных, хоть хищников, хоть травоядных. Может быть, мне показалось. Привиделось? Уже даже не знаю. С тех пор ничего подобного не видел, хотя внимательно изучал снег, особенно около источника. Только заяц бегал. Пора забыть про эти следы.

6 ноября

Про те следы забыл, как и собирался, но нашёл свежие. Что делать?

Точно такие же. Огромные и глубокие. Проверил — я не оставляю таких глубоких. Если сравнивать со следами от моих сапог, то неизвестный обладает ступнёй длиннее на треть и шире в полтора раза. Удивительно! Этот след по форме похож на след от сапога! Только сегодня обратил внимание, что нет отпечатков пальцев — ровный, можно даже сказать, гладкий след, как от башмака с ровной, без рельефа, подошвой. Может быть кожаные мокасины, как у индейцев? Да какие тут индейцы! И вообще, это зверь, а не человек.

А может быть это какой-то странный тип помешательства? Устойчивые узконаправленные галлюцинации? Как бы проверить… был бы тут ещё один наблюдатель, можно было бы устроить контроль — массовых галлюцинаций не бывает, даже если несколько человек сидят под одинаковыми веществами.

Лучше просто не думать об этом. Медитация и сон. На сегодня достаточно.

9 ноября

Никак не могу заставить себя писать в дневник каждый день. Кому это нужно? Я и так всё помню, а читать больше и некому, Учитель приедет так нескоро, что можно и не учитывать. Будет он читать десятки страниц, как же! Пробовал медитировать на тему дневника, но не помогает.

Опять видел следы, недалеко от пещеры, за кустами. Мне кажется, это животное за мной наблюдает. Страшно. Может быть, какие-нибудь капканы поставить? Их нет у меня. Силки сделать? Из чего их делать-то на такого зверя?

Надо постоянно жечь костёр, огня все животные боятся. Надо запастись дровами. И всегда носить с собой топор, хорошо, что Учитель его привёз. Рубка дров — почти медитация, хорошая практика. И душе и телу.

Скорее бы лето!

15 ноября

Холодно, днём снег даже не подтаивает. Наст образовался, но его уже занесло новым снегом. Трудно ходить за водой, протоптал тропинку, после каждого снегопада её обновляю. В лес, куда хожу за дровами и едой, тоже протоптал дорожку, сделал несколько разветвлений — до группы сухих деревьев и до двух полянок, где копаю коренья.

Обнаружил в лесу чужую тропинку. Волки? То неизвестное существо? Отдельных следов не видно, не понятно.

Обошёл вокруг источника — я не один хожу за водой. С другой стороны ещё одна тропинка. Страшно. Ночью жгу костёр и плохо сплю. Приходится досыпать днём, от чего страдает практика.

Но кто же это? Вопрос мучает неотступно.

16 ноября

Тут вспомнил легенду о снежном человеке, о йети. Это такая обезьяна, родственник человеку, только приспособившаяся к жизни в холодных и снежных горах. Всё тело покрыто густой длинной шерстью, чтобы сохранять тепло и предохранять от сильных ветров, режущего снега и наста. По той же причине, защита от холода, йети крупнее человека: объём увеличивается в кубе, а поверхность только в квадрате — чем больше тело, тем больше выделяется тепла, но относительно меньше его уходит на обогрев поверхности. Никто их толком не видел, но существует множество легенд о снежных людях и даже о том, что они могут скрещиваться с человеком. Загадка.

Может быть, это они тут ходят? Может они ходят в какой-то обуви и потому такие странные следы, без пальцев? Или просто ноги такие шерстяные, чтобы всё спрятано в ней — чтобы не отморозить.

Даже не знаю, страшнее ли мне стало от такой догадки или наоборот. Всё-таки родственники, не совсем чужие создания. Хотя, интересно, а чем они питаются? Может быть хищники, которые любят нежное человеческое мясо? Мы, люди, значительно нежнее дикого зверя.

Нет, мысли плохо подходящие для позднего вечера, не буду об этом. Лучше попрактикую.

1 декабря

Совсем перестал бояться снежного человека, привык, что ли. Да, теперь я совершенно уверен, что это йети.

Идея с ночным костром оказалась хороша, но не потому, что огонь отпугивал животных, а потому, что давал тепло. Уходит много дров, но иначе ночь можно замёрзнуть — без него не только холодно, но и промозгло, всё отсыревает и спать совершенно не возможно. И медитировать тоже.

Каждый день ношу много дров из леса. Вчера срубил, свалил огромный сухостой, очистил от веток и попытался оттащить домой целиком, чтобы не рубить на части, а переживать прямо на костре. Пилы у меня нет и рубка занимает много времени, сил не всегда на это хватает.

Так вот, решил так утащить, но через тридцать метром понял, что это дохлое дело, нужно лебёдку конструировать или сани, или ещё что-нибудь для снижения трения. Не придумал, как решить проблему, подумал, что утро вечера мудренее, и пошёл спать.

Утром проснулся, глядь! А бревно почти у входа лежит, целёхонькое. Обследовал его — никаких следов не видно, как будто прилетело. Я тогда ещё подумал: может у меня соседи не йети, а инопланетяне? Йети, вроде, летать не умеют и аппаратами для транспортировки по воздуху не владеют, а вот инопланетяне такое могут.

Потом решил, что это я палку-то слишком перегнул, не может быть такого. Да и зачем им тут жить? Бред какой-то.

Проверил: температуры у меня нет, здоров. Хорошо тут на свежем воздухе да с физической нагрузкой — отлично себя чувствуешь и болезни никакие не страшны.

6 декабря

Посмотрел прошлую запись — накаркал.

Болезни не страшны, если ты не болен на голову, а в последнем уже нет уверенности, всё может быть.

Вот зачем, спрашивается, надо было лезть на ту скалу над источником? Почему (с какого?) я решил, что оттуда будет хорошо видно, откуда идёт тропа йети? Почему я вдруг решил, что с той скалы увижу самого йети или даже его дом, дым из его трубы? Откуда вообще у йети дом — ладно, он может быть, — но дым!

Короче говоря, с той скалы действительно хорошо, но только падать в ледяной источник. Ничего разглядеть не успел, не до того было, если честно, камни скользкие, пока забирается по сторонам не насмотришься, а до вершины я не добрался. Зато промок я отменно, полностью. Как дошёл до дому уже не помню, помню только как стаскивал с себя заледеневшую одежду и голым пританцовывал чуть ли не в самом костре. Конечно, простыл, температура, тело ломит, слабость.

Хорошо, что два бревна ещё есть в запасе, не нужно ходит за дровами, а то я точно бы умер. Хватает сил максимум на то, чтобы сварить еду. Пишу сейчас лёжа, с перерывами после каждого абзаца.

Закрываю глаза, и всё плывёт, оживают картинки из прошлого. Или это настоящее? Или будущее? Нет, хватит писать, всё равно непонятно, а подробнее описывать я не могу. И не хочу, не буду, нельзя такое доверять бумаге.

12 декабря

Ещё слаб, но писать уже могу, выздоравливаю. И всё благодаря йети, которого так и не видел. По ночам он приносил мне воду из источника и убитых зайцев. Как он их убивал, я так и не понял, вероятно, сворачивал головы: тушки совершенно целые, как будто зайцы заснули, именно заснули, не замёрзли — утром, когда я находил тела, они были ещё теплые, —  а просто заснули, только положение головы какое-то… неудобное для сна. Обычно я не ем мясо, особенно, если животное убито специально для меня, но тут иного способа выжить не было — готовить что-то сложное у меня не было сил, а зайца можно запечь прямо в шкуре на углях. Так и выжил, а поблагодарить некого, иногда крикну в лес слова благодарности, но знает ли йети человеческий язык — загадка.

Ручка плохо пишет, то ли кончается, то ли холодно слишком. Были ещё какие-то ручки, но, кажется, уже все растерял, придётся писать карандашом. Хорошо тетрадь толстая, места ещё много.

Ещё так долго до весны! Снег лежит толстым ковром, выше, чем по колено, но сильного мороза нет, только иногда ночью деревья скрипят от холода. Источник не замерзает, топить снег для питья и готовки совершенно не хочется. Станет лучше, буду копать коренья, а то так и до цинги недолго, хотя зайчатина вкусная, сочная, иногда подумываю попробовать сырой, пока ещё тёплая — так витаминов будет больше. Или тёплой крови выпить.

Что-то мысли не в ту сторону пошли, пора заканчивать с писаниной, выключать свет.

21 декабря

Совсем выздоровел, один раз даже медитировал. Уже хожу за дровами и едой в лес, за водой к источнику. Силы быстро восстанавливаются, значит цинги и других авитаминозов нет — это радует, даже кровь не пришлось пить.

Почему мне так помогает йети? Зачем? Чувствует во мне родственную душу? Почему тогда не показывается на глаза? Следит ли он за мной, что обо мне знает, как понимает, что мне нужно — все эти вопросы теснятся в голове. Хочется с ним познакомиться, но страшновато. Хотя, с другой стороны, без него я бы давно умер — чего тут ещё бояться? Хорошая тема для практики.

Часто вижу тропинки, вытоптанные кем-то, скорее всего, это мой друг йети, истоптал столько снега вокруг моего дома.

Дел много, после вынужденного перерыва восстанавливаю запасы дров и еды, почти каждый день идёт снег, приходится часто залезать и чистить солнечную панель. Без света было бы совсем грустно.

31 декабря

Каждый раз, к сожалению каждый редкий раз, садясь за дневник, перечитываю предыдущую запись и часто удивляюсь, насколько быстро всё изменилось с того дня, особенно это касается настроя, ощущения себя в мире.

Вот уже неделю стоит солнечная погода, на удивление, без мороза, такая, какая в моих родных краях бывает весной — с сосульками и капелью. Здесь, в самом конце декабря, выдалась такая же удивительная погода, оттепель души, но странная для встречи Нового года. Да, если я не сбился с подсчёта дней, телефон с календарём давно не включаю, сегодня последний день года, завтра уже будет долгожданный 2018 год. Двенадцать ударов часов — и календарь меняет год, но что от этого меняется? В чём смысл праздника, в чём смысл отделять один день от соседнего целым годом? Зачем праздновать, что бестолково прожили ещё один год? В рамках этого странного праздника я решил уделить больше времени медитации, в том числе помедитирую над непостоянством постоянства праздника Нового года.

А завтра, когда наступит новый 2018 год, я позволю себе просто посидеть у костра, пить отвар трав и смотреть, как солнечные лучи играют в кристально чистых сосульках, как они раскладываться на спектры на стенах пещеры, и буду слушать, как начинается звонкий перестук капели.

7 января

Оттепель всё держится, кое-где появились проталины, видел несколько первоцветов. Удивительно!

Только что, пока писал предыдущий абзац, поймал себя на мысли, что изменил своё отношение к дневнику: стал писать сюда как монолог, как будто бы обращаюсь к кому-то, кто когда-то прочтёт эту тетрадь, а ведь в начале я планировал в конце затворничества сжечь на прощание дневник в последнем костре. Сейчас же пишу, как будто обращаюсь к потомкам, которые не видят того, что я вижу, что-то описываю, чтобы им было понятнее, но ведь дневник не для этого был заведён. Как же правильно?

Замри мгновение, нужно помедитировать!

10 января

Ясности прибавилось, кое-что в себе раскопал, и стало понятнее, но не всё.

Например, стало понятнее, что всё больше завишу от йети, совершенно привык к его невидимому соседству. Он столько для меня делает, что я несколько разленился, перестал сам таскать из леса толстые стволы сухих деревьев, например. Как будто он меня приручает.

Тут есть к чему прицепиться: почему он? Может быть они? Я даже толком следов не вижу, может быть их несколько этих снежных людей, целая семья или даже клан меня опекает, кто знает. И вообще, почему я решил, что это йети? Я же никогда не видел ничего, кроме непонятных следов, которых сейчас и нет, только ровно протоптанные тропинки, причём, отмечу, ровно как по горизонтали, то есть прямые, так и по вертикали — края тропинок такие обрывистые, что нет отпечатков ног или обуви, как будто механизм какой-то прошёл, типа снегохода, и утоптал снег, чтобы было ходить удобно. Может это не йети?

Может быть это инопланетяне меня приручают, готовят к контакту? Или просто из соображений высшего разума помогают мне безвозмездно. Ездят тут на своих аппаратах, небось летающих, а может — скользящих по поверхности, потому и следы от них такие, похожие на дорожки. Чем версия хуже, чем йети, на которых я почему-то так зациклился? Или вообще это дэвы мне помогают. Сомнения меня начали грызть, не йети это. Зачем ему, или им, мне помогать? Откармливают, разве что. Или хотят скреститься со мной, размножиться — что из этого лучше, даже не знаю. И не хочу знать.

Вот такие мысли меня одолевают последние дни.

13 января

Понял для чего может быть полезен дневник.

В прошлый раз излил на этих простых страничках в бледную клеточку свои мысли, и стало легче, как будто кому-то рассказал — рассказал, оставаясь всё так же один в этих лесистых предгорьях, где до ближайшего жилья двести километров, если не больше. Диалог с самим собой, или, даже точнее, монолог перед зеркалом, которое отражает тебя не сегодняшнего, а тебя из будущего — только отражает, будущий я не могу ничего ответить или посоветовать, только выслушать, морально поддержать оптической иллюзией своего присутствия.

Может быть, я дожил до кульминации одиночного подвижничества? Может быть именно эта стадия и требуется тем, кто уходит в отшельничество? Хотя какое у меня тут отшельничество… Рядом кто-то есть.

Вот только кто? Как бы мне его, или их, увидеть? Может быть, ночью не спать и, услышав шорохи, включить весь свет? Нет, плохой вариант для первого контакта, недружелюбный.

Хочется есть. Запасы почти кончились, коренья уже так надоели, что в рот не лезут, нужно придумывать, как их ещё готовить. Йети, я оставил это кодовое имя, давно перестал приносить зайцев, вкус похлёбки из них мне снится перед самым рассветом, когда первые искрящиеся лучи пробиваются через шапки снега, лежащие на ближайших деревьях, и забегают в пещеру, чтобы навестить огоньки догорающего костра.

Хватит писать о еде, слюни наполняют рот. Пойду медитировать, чтобы забыть о еде.

18 января

Сделал из заячьих шкурок, что долгое время валялись без дела, занавес на входе в пещеру, так как начинается самый холодный период. Все руки исколол до крови, вокруг пещеры оставил следы красного снега, надеюсь, он никого не привлечёт, а то ходят всякие вокруг…

Оттепель, длившаяся три недели, закончилась крепким ночным морозом, после которого мне и захотелось сделать полог — утеплитель шторы, чтобы ночью меньше тепла улетучивалось из пещеры. Из-за высокого давления, которое и привело к похолоданию, солнечная панель даёт много энергии — придумываю, как ночью превращать её в тепло, жалко, у меня нет одеяла с обогревателем. Может быть, фонарь закрывать плотной тканью с четыре слоя и оставлять включенным на всю ночь? Хоть как-то будет греть.

Все эти дела отвлекают от желания найти какую-нибудь еду.

25 января

После долгого перерыва опять видел неизвестные следы, а рядом с ними ещё одни, кажется, рыси.

Дело было около источника на свежем, вчера выпавшем, хрустящей снегу, который ярко искрится на солнце, потому не очень-то поглазеешь по сторонам, но в этот раз следы оказались на моей стороне источника, впервые так, потому я их сразу же заметил.

Не смог понять, кто за кем шёл: рысь за Йети или наоборот. Потом мелькнула мысль, может быть, они вдвоём шли? Хозяин и его кошка — почему нет? Я бы не отказался от такой домашней кошки, она бы мне зайцев ловила…

Куда-то не туда ушла мысль, я говорил про следы. Это были чёткие одиночные следы, в которых отпечатались… отпечаталось отсутствие деталей следов. Гладкие со всех сторон чуни без острых углов — единственная обувь, что приходит в голову, которая могла бы оставить такие следы, ну или округлый набалдашник протеза. Ну не может нога быть такой формы.

Я проследил на некоторое расстояние эти две цепочки следов, но ничего нового не обнаружил — они нигде не пересекались, потому не понять, кто шёл позднее. Далеко я не пошёл, так как экономлю силы — холод вытягивает последнее, а еда скудная и малокалорийная, может быть дальше есть разгадка, попробую сходить завтра, общее направление запомнил, не нужно будет идти с самого начала.

26 января

Ничего не нашел.

1 февраля

Первый день последнего месяца, начало конца зимы. То, что последний — радует, то, что первый — нет, ещё двадцать семь дней голодной зимы. Интересно, когда здесь сходит снег?

Хотя зачем ждать, когда он сойдёт, можно и сейчас поискать под ним не только коренья. Я помню несколько деревьев со съедобными плодами или орехами — под ними могут лежат ещё съедобные, пусть даже подгнившие или промерзшие, всё лучше, чем сосать сосульки.

3 февраля

Идея с поиском плодов была не очень хороша.

Нет, плоды-то я нашёл, даже не очень подгнившие, они хорошо сохранились под шапкой снега, но они забродили — не успел заметить как напился, вдрабадан, так, кажется, говорят. Вчера было жуткое похмелье и крайне странные ощущения: с одной стороны голод, с другой — тошнило при мыслях о еде.

Позавчера полдня провёл в пещере, весь вчерашний день и утро сегодняшнего — кажется, Йети забеспокоился обо мне, натаскал кучу дров и даже принёс зайца. Сегодня его есть ещё не смогу, но сварил суп на завтра и оставил рядом с костром, чтобы утром не пришлось греть.

Меня Йети одомашнил или я его? Или это заботливые инопланетяне?

8 февраля

Одежда начинает с меня сваливаться, а конца зимы так и не видно. Правда научился находить деревья, дающие орехи, теперь раскапываю под ними снег и собираю неплохой урожай целых и совершенно непорченных орехов — неплохое дополнение к рациону, трудно усваиваемые, но всё же белки. Оказалось, под снегом можно найти и зелёную траву, годящуюся в пищу, хоть сырой, хоть в мой примитивный суп из камня (топор сильно запустился и начал ржаветь, потому остерегаюсь его класть в суп).

Сегодня рядом с орехами нашёл семейку грибов. Таких я ещё не ел, но выглядят они аппетитно… хотел написать — съедобно. Резинка на карандаше кончилась. Попробовал сегодня отварить эти грибы с зеленью, корой и одним корешком, больше не нашёл, — суп получился вкусный, грибы мясистые и нежные, только что оторвался от него, но послевкусие какое-то необычное, надеюсь, не отправлюсь.

Хватит о еде, пора думать о практике.

9 февраля

Грибы были не ядовитые, но больше их есть не буду. Наверное.

Вчера, после того как сделал запись в этот дневнике, сел медитировать в глубине пещеры — всё как всегда: подготовил свою замечательную медитационную подушку красного шёлка, правда уже сильно засаленную и потёртую, сел на неё, закрыл глаза и начал концентрироваться. Джханы не достиг, конечно, но был доволен глубоко, когда увидел яркий свет, исходивший от входа в пещеру. Настолько яркий, что хотелось зажмуриться, но я продолжал смотреть на свет, в котором проявлялась огромная белая фигура. Йети! Это был он, собственной персоной: мохнатый, только чёрные глаза виднелись на фоне белоснежной густой шерсти, длинные руки и короткие толстые ноги, наверное, они не очень толстые, но из-за меха казались приземистыми столбами.

Неожиданно легко и ловко йети сел на пол напротив меня и открыл пасть — черную дыру, щель в красный от жара ад, где виднелось адское пламя — его язык. Сначала мне показалось, что он ничего не говорит, но потом его густой низкий голос заполнил всю пещеру:

— Есть три основных характеристики существования: непостоянство, неудовлетворимая тяжесть бытия и отсутствие личности. Последнее плавно вытекает из первого и перетекает во второе. Твоё непонимание сути вещей приводит к цеплянию и принятию красивого как постоянного, а некрасивого как непостоянного. Ты строишь постоянные определения для переменчивого мира, а потом страдаешь от того, что свои слова не соответствует действительности. Ты принимаешь себя за меня, не осознавая, что тебя самого нет — что же говорить обо мне. Обрати взор на тени от листьев, а не на вкусных гусениц на них, и ты увидишь отсутствие носителя, отсутствие субстанции в процессе. Открой глаза и закрой форточку!

И я открыл глаза! Только после этого я понял, что всё это время сидел с закрытыми глазами, не выходя из медитации. Никакого йети не было, так же как не было яркого, небесного оттенка, света — только сильный ветер откидывал штору в сторону.

Попытался встать и понял, что пол пещеры ходит ходуном, как палуба двухмачтового судна в суровый шторм, но, почему-то, ничего не падало со стола, не каталось по полу. Похоже, качает не мой дом, а самого меня, подумал и упал обратно на подушку, лучше тут пережду внутренний шторм.

До меня быстро дошло, что это всё грибы, оказавшиеся не ядовитыми, а галлюциногенными — как ещё объяснить появление говорящего йети с белой до свечения шкурой. Ещё то приключение, остатки супа не решился есть, вылил. Сегодня отдыхаю весь день.

14 февраля

После того грибного супа несколько дней чувствовал себя как-то возвышенного, благодушно: постоянно приподнятое настроение, никакой слабости, хотелось что-то делать, создавать — одним словом, бодрость духа и тела. Отметил, что даже медитация лучше идёт, первый раз просидел более четырёх часов не меняя позы, совершенно не двигаясь.

Сегодня это состояние окончательно прошло, покинуло моё скорбное тело и в душе появляется желание найти грибов и снова сделать из них суп, чтобы вернуться в блаженное состояние радости. Являются ли они психотропными, от приёма которых я обязался отказаться? Не является ли то, что я съел грибной суп, разрушением обета? У меня не было цели употреблять вещества, изменяющие сознание, я не знал, что они там есть. С другой стороны, сейчас я хочу их употребить только в лечебных целях, так как они помогают поддерживать мой организм в конце этой тяжёлой зимы. Или я сам себя обманываю?

Нет, не стоит, обойдусь без них, сварю того оленёнка, что мне принёс Йети — настоящий Йети, а не тот, из галлюцинации. Хотя можно ли про него сказать, что он настоящий? Я же даже не видел его, может быть это инопланетянин какой. Хотя следы… такие следы мог оставить столь же мохнатый гигант, как тот, что приходил ко мне в пещеру. Но тот же был лишь игрой моего разума…

16 февраля

Наконец избавился от грибного наваждения, полностью отказался от идеи повторять кулинарный эксперимент, питаюсь прежней скудной едой, но чувствуется, что эпоха властвования снега подходит к концу.

Отметил, что продвижение в практике осталось и медитация стала глубже, чем до эксперимента, но это не повод повторять. Концентрация на чём-либо стала глубже, начал лучше понимать суть явлений при медитативном рассмотрении, иногда кажется, что вот-вот и пойму какую-то вещь, которая, казалось бы, лежит на поверхности, но мне её никак не схватить, что-то связанное с местом, где я живу, пещерой, или чем-то близком к ней.

18 февраля

Снег начал сходить, проще находить еду, в глаза бросаются многочисленные знакомые грибы соблазнительной формы — обхожу их стороной, но иногда они растут так близко к упавшим орехам или растениям, которые я выкапываю для еды, что дистанцироваться сложно.

Решил себе позволить есть рыбу, так как чувствую слабость и нехватку чего-то в пище. Видел её в озерце, куда вытекает ручей из источника — это близко, осталось только придумать на что ловить, чтобы завтра пойти порыбачить. Солнце пригревает, так что не замёрзну, а, может быть, не буду сидеть, а, пока рыба ловится, посмотрю по берегам еду, моллюсков или вкусные растения.

20 февраля

Вчера я ходил на рыбалку… не знаю, как это описать. И нужно ли.

Сел я на берегу озерца на трухлявый упавший ствол у самой воды, закинул импровизированную удочку и стал ждать. Понял, что вот так вот сидеть холодновато и опустился пониже, спрятался от пронизывающего ветра за бревном — жду клёва, а его всё нет. Сколько сидел не могу точно сказать, не меньше получаса, не клюёт, а потому решил размяться, поискать что-нибудь полезное на берегу, изредка поглядывая на удочку. Встаю и краем глаза вижу справа за бревном что-то сероватое, похожее на камень. Поворачиваю голову и понимаю, что это не камень, а скорее медведь, стоящий у кромки воды, выставив одну лапу вперёд, видимо, поджидая рыбу, которую собирается поймать быстрым движением мохнатой лапы.

Он совсем близко, в каких-то четырёх метрах от меня, застыл точно так же как и я, точно так же безрезультатно, пока, ловит рыбу. Большая груда шерсти, под которой ничего не видно, только угадываются углы плеч, места, где должен быть хвост и пятки. Мохнатый камень — такой же неподвижный и такой же мощный, массивный, основательно сделанный, как обычный камень, только покрытый несколько свалявшимся, грязноватым мехом. Я не знал, что делать, так как боялся привлечь к себе внимание, но и стоять вот так в такой близости от зверя было глупо. Не зная, что делать, начал делать то, что делаю обычно — думать: что это за зверь, вроде не медведь, они не такого цвета, хотя, может быть, гризли, или какие тут живут, я точно не знаю, на кошачьих не похоже, для них слишком массивный, слишком тяжёлый костяк, а кто ещё может быть… Йети! Это же Йети, но как же он не похож на того, что был у меня в видении. Точно ли это Йети, может быть опять галлюцинация? Я же не ел грибов, хотя, если быть честным, они могли попасть в еду, я же собирал прошлогодние ягоды так близко от них и, где-то глубоко внутри, мне очень хотелось взять парочку, но я держал себя в руках и даже не дотронулся до них. Нет, это не галлюцинация, это настоящее животное, такое же как я сам.

Я встретил Йети! — этот мысленный возглас заполнил всю мои мысли, всего меня с ног до головы, и он же заставил меня вздрогнуть — казалось бы совсем чуть-чуть, но Йети заметил, повернул голову и, мне показалось, улыбнулся, хотя его морда настолько густо покрыта шерстью, что ни рта ни носа нельзя рассмотреть, только большие чёрные глаза. Проницательные и добрые глаза.

О! Йети пришёл, мне пора идти, продолжу завтра.

22 февраля

Завтра не получилось, целый день провёл вне дома.

Однако, продолжу, так как, мне кажется, нужно точно зафиксировать момент нашей встречи, пока новые переживания не стёрли из памяти подробности и детали.

В прошлый раз я остановился на том, что на меня смотрели большие умные глаза, смотрели безумно долго, не меньше минуты, а после этого Йети сказал:

— Привет.

Голос был… самый обычный, такой, что не найти его особенностей, не описать характерные черты — просто слово. Сказал так, что щель рта так и не появилась на общей поверхности его серовато-грязной шерсти. Только глаза.

— Привет. — Ответил я, совершенно не знаю, что сказать.

Йети распрямился, встал на задние лапы (ноги?), при этом оказавшись на три головы выше меня, и повернулся в мою сторону.

— Раз ты меня увидел, не вижу больше смысла скрываться. Зайдёшь в гости?

Так мы познакомились, и я узнал, где он живёт, — в пещере похожей на мою, только больше, глубже и красивее обставленную. Ещё Йети познакомил меня со своей семьёй — женой и дочкой.

5 марта

Мы с Йети много гуляем и разговариваем, иногда сижу с его дочкой, пока родители заняты, часто обедаю у них — так вкуснее и проще, стал отъедаться, набираю вес, скоро догоню маленькую йети, которая ещё совсем ребёнок.

Самое важное для меня, конечно, разговоры с Йети, они мне заменяют, во всяком случае дополняют, практику. Он мне напоминает монаха-старца, который говорит не торопясь, взвешивая каждое слово, перед тем как увесисто положить его на язык.

Тут нужно отметить одну особенность нашего общения, которую я до конца не могу понять, про которую Йети говорит «что может быть проще?». Для меня разговор выглядит полноценным, как и для родственников Йети, но если бы обычный человек посмотрел на наши прогулки и подслушал разговоры издалека, то решил бы, что я говорю сам с собой — Йети говорит, не открывая рта. Он вкладывает слова тебе прямо в голову, именно потому у его слов нет характерных особенностей, нет голоса как такового, но я слышу именно слова, предложения и просто восклицания. Долго думал над этим, это какой-то вид телепатии, когда мозг воспринимает внешний сигнал, отправляет этот сигнал в слуховую область и автоматически распознаёт как звуки, хотя на самом деле тело ничего не слышит, своеобразный тип синестезии.

Не могу сказать, что в этих беседах Йети меня многому учит, нет, он довольно простодушен и наивен во многих вопросах, но зачастую предлагает взглянуть на проблему с такой стороны, о наличии которой я даже не догадываюсь. После таких разговоров отлично идёт медитация.

10 марта

Почти каждый день Йети уводит меня на длинные маршруты в горы, иногда возвращаемся уже затемно, потому редко пишу в дневник.

Получается так, что стал меньше практиковать, почти не сижу в медитации, из-за чего немного стыдно, совесть просыпается или что-то подобное, чувствую, что неправильно это, причём темы, которые обсуждаем с Йети, подсказывают мне, что я прав, неправильно уменьшать количество практики, но так хочет пообщаться с этим необычным существом, посмотреть на мир его глазами, теми самыми огромными глубокими глазами.

Пришёл в отличную физическую форму, хорошо ем, карабкаюсь по скалам, тренирую все группы мышц, мой спутник в этом помогает, иногда в роли утяжелителя выступает его дочь. Жизнь протекает насыщенно, но это совершенно не уединение, не одиночный затвор, не отшельничество.

15 марта

Разговоры между мной и Йети очень насыщенные, содержательные, но пересказывать их тут не буду, не то, что должно быть в дневнике, но одно место приведу, так как важно, особенно учитывая прошлые записи.

Сидя на ветке древней пихты, или это была секвойя, и наблюдая за игрой белок, мы затронули тему диалога — того самого, что вели в тот момент, диалога между мной и Йети в целом.

— Посмотри на себя со стороны, на что похожи твои разговоры со мной? Ты говоришь, говоришь и ещё раз говоришь, но в ответ тебе — тишина. Диалог ли это? Может быть ты просто тренируешь речи, готовишься к выступлениям, а, может быть, размышляешь вслух, проверяешь как звучат те или иные аргументы, не теряют ли они силу в момент произношения, что случается со многими из них. А может быть это похоже на разговор с зеркалом, не очень ровным, в котором кривовато отражаешься ты сам, но молчаливый и не совсем настоящий ты, который всегда готов слушать, но не может возразить, даже если чувствует фальшь в твоих, а значит и его самого, словах.

В этот момент я ужаснулся тому, как близко к моим мыслях оказались его слова, после них я надолго замолчал, неискренне оправдываясь в мыслях, что это для того, чтобы не спугнуть белок. Запутался в своих мыслях, что хуже, не могу чётко отделить, где мои, а где его, где мысли Йети.

Может быть, это из-за того, что он не говорит, на самом деле, а передаёт мысли мне прямо в голову? Может быть, часть его мыслей я начинаю воспринимать как свои? Может быть его мысли постепенно вытесняют мои и я становлюсь им, таким же йети, как  он? Страшно.

Нужно подумать и устроить длительный сеанс медитации.

21 марта

Вчера практически весь день занимался медитацией, утренняя сессия получилась больше 4 часов, а вечерняя — больше 6 часов, так долго у меня ещё не получалось высиживать. В голове несколько прояснилось, но пока без конкретики.

Йету сегодня утром зашёл ко мне, что делает крайне редко — обычно встречаемся на нейтральной территории или я прихожу к нему в пещеру в гости. Сказал, что беспокоился обо мне, что я пропал на день — объяснил ему, что мне нужно было медитировать, что ради этого и живу здесь, что не могу бросать своё основное дело ради замечательных, восхитительных прогулок и разговоров с ним.

Его реакцию я не понял, вообще эмоции Йету мне непостижимы: мимики не видно, интонаций нет, жестикуляция минимальна, похожа на жестикуляцию акации в бурю. Надо отдать должное, что эта его особенность сильно осложняет понимание, только теперь я начал полностью понимать необходимость эмоций и визуального контакта в процессе общения. Попробую добиться от него хоть какого-то проявления эмоций, пусть хоть словами говорит или рисует на земле значки.

29 марта

Обратную эмоциональную связь не получилось сделать, оказывается у Йети есть темы, которые он не хочет затрагивать, о чём он открыто сказал после многодневных попыток узнать у него про эмоциональную реакцию йети, есть ли у них какое-то дополнение к банальной передачи слов в виде жестов, подёргивания шерстью или что они там могут сделать и показать.

Странно, но этот разговор несколько изменил плоскость обсуждений, наших с Йети споров обо всём на свете. Всё меньше становится завуалированных наставлений в мою сторону, всё чаще начинает говорить о Йети и о йети, об их мире, их понимании мира, но, если речь заходит о чём-то мне знакомом и понятном, всё чаще мне получается вставить слово, причём достаточно точное и веское, чтобы заставить Йети задуматься — необычное зрелище.

Он замирает в той позе, в которой ты окончил свою речь, в которой он погрузился в свои шерстяные мысли, и начинает напоминать камень, как в первый раз, когда я его увидел, только этот камень бывал весьма странной, а иногда и комичной, формы, такой формы, что мне не удавалось сдержаться и смехом выводил Йети из раздумий.

В целом мне нравится такое изменение, начинаю чувствовать себя увереннее, но остаётся важный вопрос: чем это закончится? Такое изменение баланса риторических сил не всегда заканчивается добром: можно победить в споре, но потерять друга, хотя… хотя, если быть честным, положа руку на сердце, могу ли я сказать, что Йети мне друг? Да, их семейство сделало для меня очень много, без них я бы не пережил эту отшельническую зиму, но я всё чётче понимаю, что они совсем иные, чем люди, чем Homo sapiens, хотя, надо признать, они тоже могут быть Homo.

Жизнь всё более насыщенная, но всё менее соответствующая образу жизни, который я должен вести.

3 апреля

Стало совсем тепло, снег остался только в узких расщелинах скал, откуда стекают холодные, чуть мутноватые, ручейки, а Йети начал линять — вместе со всей своей семьёй. Это зрелище не для слабонервных.

А ещё мы подняли чисто биологический вопрос, хотя и с философским оттенком: могут ли существовать йети? Вопрос, казалось бы, смешной в диалоге с Йети, но тут есть свои тонкости. Пока убедить в том, что снежного человека не существует и, более того, не может существовать, мне пока не удалось. Йети согласился с тем, что Лохнесское чудовище и круги на полях — мистификация, но отказывается признавать, что снежный человек — миф, легенда, выдуманная для туристов.

Нужно придумать больше аргументов, может быть, медитация поможет, надо взять хотя бы день паузы и не общаться с Йети, благо теперь я могу самостоятельно добывать себе достаточное количество вкусной и питательной еды.

6 апреля

Сегодня спор принял чисто биологический характер и затронул различные базовые вопросы этой науки. Например, говорили про видообразование, как разделяется вид на два разных под воздействием географических причин или, скажем, поведенческих, даже влияние полового отбора не забыли — и всё это, конечно, в аспекте разделения сапиенса и йети. Я предположил, что в какой-то исторический момент самки ещё общего вида могли разделиться на две враждующих фракции, непримиримо различающихся по предпочтениям в области волос на теле у мужчин: одни предпочитали, когда волос меньше, а другие — когда больше. Из первых получились сапиенсы, из вторых — мохнатые йети.

И был ещё один вопрос, который оказался очень острым: вымирание видом. Тут я вспомнил крайне важный аргумент в пользу того, что йети не могут существовать, но решил пока придержать его, до более подходящего разговора.

Наши разговоры становятся менее откровенными, какими-то более формальными, что ли, они остаются такими же глубокими и важными, но искренность из них постепенно вытесняется, так же как снег весной, а цветы — плодам.

9 апреля

Проснулся сегодня у входа в пещеру с котелком в руках, стуча зубами от холода, так как костёр потух — и не мог вспомнить, как тут оказался и почему с котелком, а потом вспомнил вчерашний день.

Вчера долго спорили с Йети, сидя на берегу озера, говорили про мышление и восприятие, но как-то снова перешли на возможность существования йети, я не выдержал и привёл свой последний аргумент.

— Йети, смотри, всё просто: ты живёшь один с семьёй и знаешь только одну такую же семью, живущую далеко, в двух дневных переходах, так как ближе нет удобных мест для жилья. Даже если есть ещё йети, то живут они ещё дальше и их точно немного, пусть два-три десятка, хотя это тоже много. Судя по нашим различиях, и отсутствию похожих на вас видов, мы разошлись миллионы лет назад, то есть твой вид существует отдельно очень давно — и ни никаких свидетельств, что он, твой вид, когда-то был многочисленным, нет археологических данных, не находили древних костей йети, новых тоже. Так что если вы и существовали эти миллионы лет, то всегда вот так вот, на задворках мира, в узких зонах в горах, где другим людям было не комфортно. Всё верно излагаю, нигде нет фактической ошибки?

— Да, всё правильно, в наших легендах нигде не говорится, что нас когда-то было много.

— Значит осталась одна логическая операция, смотри, всё просто. Вид численностью несколько десятков особей размножается половым путём, следовательно, из-за малой численности часто, очень часто — учитывая период в миллион лет, происходят близкородственные скрещивания, которые приводят к проявлению рецессивных аллелей, то есть генетическим болезням, передающимся по наследству. Именно из-за них почти во всех человеческих культурах запрещён инбридинг, причём очень давно: с незапамятных времён существуют традиции брать жён из других племён, деревень — это как пример одной из самых древних форм защиты от неправильных скрещиваний в небольших группах людей. То есть даже сапиенсам, многочисленному виду, необходима защита от этого. Как же в таком случае выжил вид йети? Миллионы лет существует численностью в маленькую людскую деревеньку, без возможности получения свежей крови извне — как? Ладно, вначале могло не быть такого жёсткого межвидового барьера, но он должен был возникнуть достаточно давно, чтобы этого хватило для накопления генетического груза в таком количестве, что все йети должны быть насквозь больные, как минимум!

— В наших легендах есть смутные рассказы, как наши предки брали в жён самок другого вида, но это очень глубокая древность, после ничего подобного не происходило, во всяком случае, мне об этом не известно…

— Вот видишь! Да, тут можно сделать скидку, что вы дольше сапиенсов живёте, за это время прошло меньше поколений, но всё равно — невозможно!

Йети ничего не ответил, он снова задумался, превратившись в шерстяной камень. Я уже знал, что он может так думать довольно долго, потому стал любоваться лучами низкого солнца над гладью озера. В неподвижности прозрачного воздуха из леса доносилось пение птиц, шелестел далёкий водопад.

Минут через двадцать я повернул голову и не увидел йети — на том месте, где он сидел, остался только большой след примятой травы. Он не мог уйти, я бы заметил, мы это уже не раз проверяли, я научился внимательности, он не мог незамеченным подойти ко мне, и отойти — тоже. Но его не было рядом, и это был факт, однозначный и непоколебимый факт, точно такой же, как то, что полчаса назад Йети сидел тут рядом со мной на берегу этого замечательного горного озера.

Бросился его искать, но где искать? Если он не ушёл, то где он может быть? Я оказался в полной растерянности, зачем-то просмотрел все ближайшие кусты, поискал следы, которые наловчился определять за время общения с Йети, на тропинках, ведущих к озеру. Ничего. Начинало темнеть, один из самых красивых моментов в этих горах весной, но мне было не до красот.

Что было потом, честно напишу, не помню. Не помню, как оказался дома в пещере, не помню откуда у меня в руках котелок. Пытался вспомнить, медитировал, практиковал, но всё впустую — пропал из памяти кусок времени, часов десять пропало.

Немного придя в себя, согревшись и быстро перекусив, бросился в пещеру йети. Нашёл её быстро, не плутая, но не узнал её: она оказалась обычной пещерой, просто дыркой в камнях, никаких следов жизни в ней не обнаружилось, только старые кости козы, убитой, как можно подумать, некогда медведем или волками. Никаких украшений на стенах, никаких запасов хозяйственной йети, никаких грубоватых детских игрушек — ничего.

Я опустился на камни и заплакал. Да, заплакал, первый раз за последние десять лет. Или около того. Сидел на камне долго, потом ещё раз всё осмотрел — и пещеру и вокруг, где, как помнил, тоже были их хозяйство, но снова ничего не нашел, и вернулся домой.

13 апреля

Последняя запись в этом дневнике.

Приехал учитель, чтобы забрать меня из затворничества обратно в человеческий мир. У нас сложился вот такой разговор:

— Приветствую! О, судя по комплекции, ты хорошо перезимовал, не очень голодал. Говорят, в этих горах живут йети, не встречал?

— Встречал, но йети тут не живут.

в которой считают убитых и радуются приезду.

 

Чёрное небо. Бездонное чёрное небо, куда хочется упасть. Чёрное бескрайнее небо, покрытое бесконечным количеством звёзд. Холодный, честный и справедливый свет без этих беглых опущенных взглядов, замолкших разговоров. Лучше честное небо, чем разговоры за спиной.

Андрей лежал на крыше вагона и смотрел на звёзды, на Млечный путь, протянувшийся через всё небо. Это было лучше, чем думать. Отвлекало от боли в правой руке и груди. Лучше смотреть на звёзды, чем прислушиваться к разговорам в лагере вокруг состава.

Поезд проскочил Гатчину и вырвался на простор, но этот небольшой отрезок пути дался непросто. С самого начала операция не задалась.

Виктор и Игорь, всадники с коктейлем Молотова, попались на глаза байкерам слишком рано, когда те ещё не успели поджечь все здания, которые планировали. Им пришлось поджигать за собой дорогу, чтобы скрыться в парке. Они закинули бутылки в четыре здания, огонь ещё не успел разгореться, дыма почти не было, но их заметил патруль, некстати проезжавший параллельной улицей. Предпоследнюю бутылку кинули на лобовое стекло первой машины, последнюю — на середину проезжей части узкой улицы, что прилично задержало всех остальных.

В целом отвлекающий манёвр удался, поднялся шум, выстрелы грохотали, началась масштабная погоня на машинах с мигалками, которые благополучно отстали, но в парк всё же проехало несколько человек на мотоциклах и наездникам пришлось разбежаться в разные стороны, чтобы запутать преследователей. В итоге в точку сбора — в заброшенном углу железных дорог за забытыми гаражами — доехал только Виктор. Игоря ждали до последнего, но пришла только его взмыленная лошадь с пустым седлом. Один бок лошади оказался окровавлен, но не её кровью. Вика, жена Игоря, рвалась отомстить, но её удержали и заперли в вагоне, хотя в душе хотели к ней присоединиться.

Это была уже не первая потеря. Когда состав проходил мимо вокзала, там на посту около склада оказались слишком ответственные дежурные, не присоединившиеся к погоне, завязалась перестрелка. Байкеры на посту растерялись и стали стрелять слишком поздно да и вооружены были легко — пули не пробивали стенки вагонов, но некоторые побежали вдогонку, что и закончилось плачевно. Один из них успел ухватится за вагон и стал карабкаться к открытым дверям. Марина, жена Виктора, который в этот момент уходил от погони на лошади через парк, высунулась из вагона с длинной палкой, чтобы столкнуть мужчину под колёса поезда. И ей это удалось сделать, правда потеряв палку. Под радостные возгласы она резким движением подалась назад в вагон, но тут же опёрлась на дверь и начала оседать. Шальная пуля попала ей прямо в висок. Судя по силе, сначала отрекошетив от металлической балки вагона. Мира оказалась ближе всех и пыталась помочь, но пуля и осколки черепа попали в мозг — Марина быстро угасала. Обильное кровотечение ускоряло процесс, женщина почти сразу потеряла сознание. Андрей узнал об этом уже потом, после всего, ему рассказала, плача, Мира, всё ещё в той же окровавленной одежде, свидетельствующей о случившемся не хуже обрывистых слов.

В связи с этим встреча всадников не планировалась особенно радостной, а то, что вернулся только один, лишь усугубило ситуацию. Кто-то даже подумал, что лучше бы вернулся один Игорь — меньше было бы горя. Но, конечно же, промолчал. Смерти близких сломили многих, они не были психологически готовы к такому повороту событий. Это совсем не тоже самое, что терять родственников где-то далеко в больнице.

Не радостно прошла ночь проезда через Гатчину. Убитых пока только двое, но есть тяжёлые раненые, которые могут не дожить до следующего дня. Раненых много, слишком много.

Вагон, который спереди прикрывал состав, удалось взрывом завалить на переезде, так чтобы перекрыть автомобильный проезд, но никто не подумал о том, что дальше по пути следования над железной дорогой проходит мост окружной дороги вокруг Гатчины, куда на автомобилях доехать значительно быстрее, чем на натужно пыхтящей дрезине, подталкиваемой ещё здоровыми людьми. А вот байкеры догадались о такой возможности отомстить за наглость нежданных гостей.

Два станковых пулемёта, снятых с автомобилей, поливали поезд всё время, пока он подходил к мосту. Его пули пробивали почти любую защиту. К счастью, дрезина была защищена надёжнее всего, дизель и мотор не пострадали, состав не остановился, но оставалась цистерна с топливом в хвосте, которая пока серьёзно не пострадала.

— Давай отцепим цистерну! — Кричал Марат в грохоте пуль и рикошетов. — Когда будет выезжать из-под моста она будет ближе всего к ним, окажется просто отличной целью, они не промажут. И тогда нам конец!

— Да, нужно отцепить! Я смогу это сделать!

— Хорошо, Дима. Когда дрезина заедет под мост, беги назад, отцепляй так, чтобы цистерна осталась под мостом.

— Мы её взорвём сами! Точно! — Обрадовался Марат.

— Хорошо, я постараюсь успеть. — Дмитрий уже прикидывал, когда бежать, что нужно для операции. — Взрывчатку я прикреплю, у меня осталась парочка кусков с дистанционными взрывателями.

— Отлично! Пора!

Взрыв прозвучал немного слишком рано, но Дмитрий не хотел ждать: байкеры перенесли пулемёты на другую сторону и поливали поезд свинцом — прямо по жилому вагону. Эффект превзошёл ожидания: рвануло так, что мост разлетелся на части, загоревшиеся машины были похожи на падающие звёзды. После этого их больше никто не преследовал. Возможно, они ликвидировали байкеров, всю банду, но возвращаться и проверять никто не хотел — слишком много боли теперь ассоциировалось с Гатчиной. Нет, спасибо, мы как-нибудь без неё — так могли бы думать многие в общине.

Осколками Дмитрия ранило, но даже не обратил на это внимание, главное — дело сделано. Но последнее ли дело? Впереди был ещё один переезд — с бывшей военной дорогой, широким полукольцом окружавшей Петербург на расстоянии примерно 50 км от границ города. Долгое время это была закрытая бетонка, но после развала СССР её открыли и покрыли асфальтом — теперь и там встречаются пробки. Встречались, до пандемии. Правда ехать туда из Гатчины значительно дольше и, есть надежда, что некому. Догадка оказалась правильной — переезд проскочили легко, никого не заметив.

Остановились в чистом поле, сразу за мостом через речушку Пижму, так чтобы никто не мог подъехать. Излишняя предосторожность, но после такой ночи никто не подумал, что они излишняя. Нужно было зализывать раны, а тут можно удобно расположиться лагерем и под рукой много воды для промывки ран. Так и провели весь день — ремонтируя тела и вагоны, проверяя оружие и боеприпасы. Андрея тоже ранило, первый раз ещё в Гатчине, второй — осколками, но оба раза несильно, по касательной.

Андрей чувствовал вину за своё решение, хотя разумом понимал, что нет том вины, что он предложил этот вариант: никто не знал, что так всё сложится, никто не мог сказать, что другие варианты кончились бы лучше. Но он принял на себя ответственность, решил за других — хотя это какой-то детский сад, что значит решил за других, они дети, что ли, или были против его решения? Всё равно руководитель принимающий решение, пусть и с согласия других, несёт больше ответственности. Или же нет? Или каждый несёт ответственность за свои поступки? Ведь это ответственность других, что они приняли решение идти за ним, что признали в нём своего лидера? Их не заставляли принимать такое решение — это их ответственность. Получается, что Андрей ответственен только за свои поступки, что на его совести нет смертей Игоря и Марины. Это были их собственные решение и они должны были принять ответственность на себя. Андрей так пытался убедить себя, но получалось плохо. К тому же он замечал, или ему казалось, что на него стали как-то иначе смотреть, как будто винят в смертях, ранениях, потери цистерны, пробитых вагонах. Но в чём он виноват-то?

Кто виноват и что делать — извечные русские вопросы. И второй всегда полезнее, конструктивнее, подумал Андрей, надо к нему переходить. Что же делать дальше? Похоронить Марину тут, близь реки, чтобы потом легко найти место. Взять раненых и двинуться туда, куда они и направлялись — в Сиверскую. Сейчас отступать точно некуда. И пути под мостом разрушены, мелькнула мысль. Ну это не беда, там маленький кусочек, восстановление не будет проблемой. Нужно быстрее добраться до места и осесть, занять людей рутиной, обустройством постоянного места жизни. Хорошие места, приятные новости вытеснят из памяти людей дорожные проблемы, они начнут новую жизнь. Ведь на их совести не лежат смерти двух друзей.

По крыше вагона рядом с Андреем цокнул камушек.

— Эй, Андрей, ты там? Спускайся, ты нам нужен. Виктор нашёл заначенную бутылку водки, напился с горя и теперь буянит, не хочет никого слушать.

…

Вот она! Андрей уже узнавал практические родные места. Распад, на дне течёт небольшой ручей, это место можно назвать началом Сиверской, после него пути разветвляются, уходят в стороны — промышленность. Заросшие склоны радуют свежей зеленью. Вот-вот появятся заводские постройки, склады лесопилки, но их закрыли вагоны — на отходящих путях стояли грузовые поезда. Интересно, есть тут люди?

— Смотри! Вон там, справа, заправка видна! — Крикнул Марат.

— Да, заводская заправка, должно быть, там есть бензин. — Андрей чувствовал себя хозяином, показывающим достопримечательности гостям или туристам.

— Круто, заживём! — Марат по-юношески быстро забывал неприятности и умел почти сразу радоваться жизни.

— В этих поездах много полезного, — Дмитрий рассматривал надписи на вагонах, — вот там удобрения, а вот сырая нефть, тут — что-то непонятное, а вот стройматериалы везут.

— А вот на том трактора стоят — новенькие!

— А вон там, на складе, видны доски.

— Это ещё что. Там, за дорогой, огромный строймагазин, где продаётся всё необходимое для дачи, включая металлические сваи, бетонные кольца для колодца. Не думаю, что их кто-то растащил. Рядом — мебельный магазин.

— Тут есть куда развернуться…

— Ещё бы коров найти, хотя бы десяток.

— Может местные выжили, в естественном карантине.

— Скорее всего, надо будет проехаться по округе. Заодно поля подходящие подыскать, посадки сделать. Ещё бы найти, что сажать.

— А больница тут есть?

— Да, но довольно далеко от железки. Мне интереснее, сохранилась ли газовая станция и баллоны — нам этого газа несколько лет хватило бы.

— Чего тут только нет! — Дмитрий продолжал изучать вагоны, мимо которых они не спеша проезжали. — 20 тонн зерна!

— Оно испортилось, скорее всего, стоит-то давно.

— Если сохранился хотя бы один процент, то нам хватит, чтобы восстановить культуру. Центнером пшеницы мы можем засеять гектар и осенью получить в 10-20 раз больше. Через пару лет уже сможем себя полностью обеспечивать зерном.

Вокруг стояла неестественная тишина, но не было ощущения покинутости, заброшенности, как в Петербурге, скорее всего потому, что тут, около железной дороги, никогда не было такого порядка и чистоты. Скорее просто ощущение, что люди ушли куда-то, на праздник, например, и скоро вернутся к привычным делам на привычные места, появится привычный рабочий шум. Достаточно крикнуть и тебе ответят — людей просто, случайно, не видно. Или просто так сложились обстоятельства и через минуту из-за поворота появится прогнивший тарахтящий жигуль с чёрным выхлопом до неба — и всё вернётся на место. Обманчивое ощущение, но приятное.

Народ в вагонах почувствовал приезд в цивилизацию и начал постепенно выходить из вагонов, осматриваться кругом, знакомиться с местностью. Сказалась привычка всегда и везде искать то, что может пригодится. Кто-то увидел зады продуктового магазина и ринулся туда, чтобы обновить ассортимент продуктов.

— Переезд.

— Прямо за ним станция, там и остановимся. Как приличные люди.

— Стрелка, на какой нам путь?

— Все свободные? Давай на самый левый, чтобы на крайнюю платформу, там тупиковая ветка для сиверских электричек.

Двое парней спрыгнули с дрезины и побежали вперёд, обгоняя поезд, переключать стрелку.

— Смотрите! — Марат отвлёкся от управления дрезиной. — Настоящий маневровый дизель! Вот это транспорт, не наша пыхтелка! Похоже, его будет легко вывести с того пути, распихав вагоны по соседним. Сможем гонять куда угодно!

— А вон там, на площади — центр местной цивилизации, — даже памятник Высоцкому есть. И, конечно, несколько продуктовых магазинов, может быть, еда какая-нибудь осталась.

— Или местных встретим.

— Марат, тормози! Выключай мотор, приехали. Мы — дома!

 

Обсуждения тут.

в которой все готовятся к броску и вспоминают Молотова.

Два дня прошли в тишине: состав прятался на станции, общинники беспрепятственно шастали по всему городку, столкновений с байкерами не было. Этого времени оказалось достаточно, чтобы собрать всю необходимую информацию и построить полную диспозицию противника и понять его планы.

Банда байкеров, название прочно закрепилось, не планировала уходить из Гатчины. Каждый день они стаскивали из окрестных домов всё, что могло гореть, а по ночам гуляли и пьянствовали в свете высоких костров, во множестве горевших на площади. Когда они спали — не очень понятно, видимо, каждый отдельно, когда придётся. Жизнь в лагере байкеров кипела круглые сутки. Кто руководил работой — тоже не удалось выяснить. Байкеры собрали большие запасы еды и алкоголя в привокзальных постройках, которые круглые сутки охранялись, правда не лучшим образом — охрана тоже пила. Машины и мотоциклы стояли по кругу вокруг пространства костров, как бы разделяя два мира. Организация выглядела хромающей на обе ноги, но никто из общинников не сомневался, что в случае тревоги, они как один возьмутся за оружие и проявят дисциплинированность. Однако, никто не хотел это проверять.

В отдалённых районах Гатчины байкеры почти не бывали, удалось даже найти несколько неразграбленных магазинчиков. Там можно спокойно передвигаться, заниматься мародёрством, но жить с таким соседством некомфортно. Хотя кто-то жил: община приняла в свои члены пятерых человек, которые прятались от байкеров всё время их присутствия в городе. Они же рассказали, что это нашествие началось уже давно, пару месяцев назад, приехали они, видимо, из Петербурга.

Вся информация была собрана, больше ждать нечего, нужно принимать решение. Для этого снова собрался совет общины в одном из заброшенных домов, с левой стороны от станции.

— Вот карта, с расположением более-менее постоянных групп байкеров, их машин и складов. Они тут осели надолго, ждать, что они уйдут — нет смысла. Вывод: Гатчина для нас потеряна.

— Потеряна в ближайшее время. В этом году — не думаю, что эта группа переживёт зиму.

— Ну не сидеть же нам тут до зимы!

— Конечно. Нужно выбрать другое место, где можно будет осесть.

— Или вернуться обратно.

— Нет, мы решили, что в Петербурге ближайшее время жить будет плохо. Нужно что-то вроде Гатчины. Ну или совсем деревню.

— Деревни тут рядом есть.

— Может быть в Пушкин? Там тоже дворцы, парки. Или Павловск.

— Интересные варианты, но как мы туда попадём?

— Легко! Вернёмся в Петербург, там по окружной дороге выйдем на витебское направление и вперёд! Это даже ближе, чем до Гатчины.

— А мне, вот, как-то не хочется возвращаться. Как бы это объяснить… мы проделали такой путь, а тут взять и вернуться, обнулить всё сделанное.

— Не согласен. Мы просто потратили время впустую. Ничего мы не достигли, ничего от чего мы откажемся вернувшись. Считай, что мы в самом начале пути, ещё никуда не отъехали.

— Но это же не так…

— Мне тоже не очень хочется возвращаться, одни крысы чего стоят. Хочу держаться подальше от города. И у меня есть предложение. Да, рискованное, но, мне кажется, риск оправдан.

— Какое?

— Дальше по этой ветке железной дороги есть посёлок Сиверский. Он, с одной стороны, прилично отдалён от города, от всех городов, и даже от крупных шоссе, но, с другой стороны, он сам достаточно большой. Там есть и пятиэтажки, и деревенские дома, и шикарные коттеджи, которые должны были сохраниться. В Сиверской есть плотина, которая когда-то была электростанцией — представьте, если её возродить, пусть даже с малой мощностью. У нас будет море электричества! В посёлке есть магазины, в том числе строительные — мы сможем строить. Была промышленность, поищем, что можно будет восстановить, подключить к электричеству от ГЭС. Вокруг есть поля, которые можно будет засеять. Должны были быть животноводческие фермы — может быть выжили коровы, козы. Может есть частники, которые выжили со своим скотом. В Сиверской течёт река, не очень большая, но она длинная, впадает в Лугу — можно освоить водный транспорт. Перспектив огромное количество!

— Ты умеешь завлекать, Андрей! Не посёлок, а рай какой-то!

— Да, примерно так и есть: в округе мало где растут сосны, только в Сиверской.

— И что ты предлагаешь?

— Виктор, я предлагаю прорваться мимо байкеров и доехать до Сиверской. Там не обязательно вставать на виду на основных путях, можно заехать на какой-нибудь завод или склад. Насколько я помню, там довольно много путей.

— Так, Андрей, давай разберём твоё предложение по пунктам. Прорваться. Как ты это себе представляешь?

— Легко, я уже думал над этим вопросом, ещё до того, как подумал про Сиверскую. Мы отвлекаем байкеров, например, устраиваем пожары в паре домов, небольшую перестрелку вдали от железки. Пока они занимаются своими проблемами, мы на всех парах мчим мимо вокзала — нужно проскочить маленький кусочек пути, преследовать нас будет сложно. Вряд ли они рискнут поставить машину на рельсы.

— Между прочим неплохая идея. Ведь наши пути делались с расчётом на это.

— Не думаю, что байкеры это знают, и что они будут это делать в ночи, чтобы нас преследовать.

— Да, но мы можем так делать, чтобы быстро передвигаться по железным дорогам. Это будет значительно быстрее, чем на этой черепахе.

— Можем, но мы отвлеклись. Андрей рассказывал про свою идею.

— Да, мы прорываемся с минимальным столкновением. Затем проезжаем 20 километров — и всё, мы на месте.

— А если случится так, что там свои байкеры?

— Согласен, такое может быть, но маловероятно. Там значительно меньше притягательно, чем в Гатчине.

— А если там остались местные и они не гостеприимны.

— То их можно понять, но можно и убедить в нашей полезности. Или поделить посёлок, он растянутый вдоль реки, места много. Предполагаю, что их там следовые количества, примерно как в Гатчине, так что они с радостью к нам присоединятся.

— То есть самое сложное — это проехать мимо байкеров.

— Конечно, но и самое быстрое.

— Ну не скажи, нужна грамотная подготовка. Расстановка сил. Вот, например, кто будет отвлекать? И как они догонят основную группу, состав?

— Можно сделать длинный фитиль или дистанционный взрыватель.

— Или посадить их на лошадей. У нас две лошадки уже почти пришли в себя, набрали в весе. Думаю, их завтра обкатать. Далеко, конечно, не увезут, но чтобы уйти от погони по полям — сгодятся.

— Не полями, а через парк. И встретиться где-нибудь за парком, там есть какой-то тупичок, там где наши пути пересекаются с окружной железной дорогой.

— Как вариант.

— Я готов поехать. У меня большой опыт езды.

— Хорошо, Виктор. Кто ещё?

— Игорь, вроде, с лошадьми много занимается, должен и ездить нормально.

— Окей, тогда вдвоём и поедете. Маршрут мы вам продумаем. И что делать — тоже.

Таким образом серьёзного сопротивления план Андрея не встретил. Никто не хотел брать на себя ответственность и предлагать другой вариант, ведь в случае провала его все будут обвинять, что из-за него отказались от такого блестящего плана Андрея. Хотя сейчас никто не был уверен в его блеске и даже просто выполнимости. Но решение принято и нужно действовать.

Когда? Планирование и подготовка займёт минимум сутки, лошадей нужно объездить, проверить можно ли на них положиться. Дмитрий послал четверых лазутчиков проверить можно ли проехать по путям после вокзала — если на них стоит поезд или где-нибудь полотно разрушено, завалено, то можно сразу же отказаться от плана. Конечно, был ещё запасной вариант свернуть на другую ветку и вернуться на север к Петербургу и попробовать удачу в Красном селе, но это уже в черте города, ближе, чем хотелось бы Андрею.

Он наблюдал, как лагерь вновь ожил после двухдневного ожидания. Все готовились, собирали вещи, которые разбрелись по всему лагерю. Кто-то даже укреплял вагоны, создавал пусть видимость, но защиту от предполагаемого обстрела — мало кто верил, что проскочить получится без стрельбы. И, уже не в первый раз, он почувствовал себя без дела в самый разгар жизни общины. Он распределил роли, раздал задания и осталось просто ждать, когда всё будет готово. Андрей работал не в фазу со всеми остальными: он напряжённо думал, планировал в то время, когда большинство валялось в вагонах или рядом с газовыми горелками в заброшенных домах. Сейчас же у него появилось свободное время и возможность немного прогуляться.

Небольшая улица отходила перпендикулярно железной дороге — знакомый для Андрея путь, по ней он неоднократно ходил, приезжая в Гатчину. Улица, сплошь засаженная деревьями и всегда пустынная, — потому Андрей почти что вернулся в прошлое, во времена до карантина. Тёплым летним утром здесь можно было идти и за всю дорогу до парка встретить буквально трёх-четырёх человек. Сейчас и их не было, но это не портило иллюзию прошедшего времени. Узкие тротуары, широкие газоны, под одним деревом кто-то оставил велосипед — вряд ли за ним вернётся. Кстати, тоже хорошее средство перемещения, подумал Андрей, не хуже, чем лошади, и кормить не нужно. Обязательно обзаведёмся парком велосипедов, когда осядем где-нибудь.

Слева начался сквер, тоже зелёный и, казалось, неизменный, не заметивший пандемии. Только детей нет на детских площадках, стоит звенящая тишина. Но вот ещё чуть-чуть и снова Андрей попадает в настоящее — широкая улица, одна из центральных, раньше тут всегда был шумно, запружено машинами и людьми. Он свернул в сквер и подошёл к бюсту Ленина. Тот стоял на гранитной стелле и смотрел на всех свысока. Дедушка Ленин, подумал Андрей, всё ещё тут, смотрит на мир как и прежде. Что ты пережил? На сколько переломных моментов смотрел ты со своего каменного пьедестала? Живее всех живых — от большинства не осталось и следа, а про тебя ещё долго будут спрашивать: «Мама, мама, а кто такой Л-е-н-и-н? Тут на камушке написано.»

Но что это? Как будто прошлое возвращается мощной волной, захлёстывает настоящее и накрывает тех, кто не успел спрятаться. Байкеры! Интересно, куда это они едут? Может повезло и они решили уехать из Гатчины насовсем. Или просто поехали в рейд? Это тоже хорошо, меньше будет на базе, проще будет прошмыгнуть под их носом. Андрей спрятался за Ленина.

В этот раз колонны не было, только пара легковушек и полдюжины мотоциклов. Похоже, просто развлекаются, с какими-то флагами, с песнями, полуголыми девушками на задних сиденьях. Нет, с такими точно не нужно иметь дело, ничего общего не хочу с ними иметь. Они вот так вот пролетают и ничего после себя не оставляют. Кроме тишины.

А мы лучше? Есть ли у нас перспективы? Есть цели, мечты, но реальны ли они? Реализуемы ли? Может быть мы строим замок на песке, сарайчик из того, что есть, на песке горной реки, которая в любой момент может захлестнуть холодной водой, пройтись, вот как байкеры сейчас, уничтожить всё построенное и даже не заметить? Андрея снова поглотила пучина вечных вопросов, которые не дают ему покоя с самого начала. Но если не верить в мечту, то что делать, зачем жить? А зачем верить в полную ерунду? Мысли снова пошли по кругу, по цепочке плотно связанных нервных клеток, протоптанными, а значит устойчивыми, нейронными путями. Из такого замкнутого кольца вопросов очень сложно выбраться. Андрей мотнул головой — пора возвращаться, проверять насколько успешно идут сборы и подготовка.

В итоге решили, что нужно не просто что-то поджечь и взорвать, но немного пострелять, мелькнуть перед взорами байкеров. Потому обоим всадникам сделали по шесть бутылок с коктейлем Молотова — смесь, прошедшая многолетнюю проверку. Можно сказать даже многотысячелетнюю, так как общий принцип сохранился ещё со времён греческого огня. Состав коктейля сделали практически классический — ничего другого просто не было: мазут с железной дороги, бензин из канистр, найденных в гаражах, керосин из магазина для садоводов. Смешать, но не взбалтывать. Взрывателей не было, использовали древний способ затыкания бутылки куском ткани, пропитанной бензином. Мазут отлично прилипал к поверхностям и давал такой чёрный дым, что через него будет не увидеть двух худосочных всадников.

Один недостаток — не было возможности попрактиковаться в кидании: слишком много чёрного дыма, могли заметить. Надежда, что двое взрослых опытных мужиков справятся. Им требовалось поджечь пару строений, а потом дождаться байкеров, которые обязательно явятся посмотреть, что это происходит на их территории, закидать их остатками коктейля и ускакать в парк, туда, где нет дорог для автомобилей, где такие канавы, что мотоцикл завязнет — уходить будут через такие дебри, где только лошадь и пройдёт.

Виктор с Игорем держались уверенно и слегка навеселе. Все признавали, что риск есть и адреналин в крови вызывал похожее на опьянение состояние.

— Можете выпить перед началом. Только немного. Особенно ты, Виктор, не забудь — немного. У вас очень ответственное дело. Пара глотков для силы и всё.

— А лошадям можно глотнуть?

— Ну если ты сможешь их убедить глотнуть, то почему бы и нет. Но тоже — чуть-чуть.

— Конечно!

Основная часть общинников должна будет охранять поезд и толкать его. Вагон, который пригнали для прикрытия, сделали такой боевой точкой, которую можно быстро покинуть. Один из вариантов предусматривал завалить вагон на переезде, так что бы он полность перекрыл проезд автомобилей, но не загораживал нужный железнодорожный путь. Но это только при необходимости. Важнее всего на старте набрать скорость, чтобы максимально быстро проскочить площадь, выскочив из-за здания вокзала — дальше шёл пустырь, куда на машинах не попасть. Цистерна с топливом неудачно шла последней — отличная цель по уходящему составу, если взорвётся, то мало не покажется. Потому её сзади покрыли металлическими листами — защита так себе, но лучше чем ничего. Витала надежда, что всадники достаточно отвлекут байкеров, чтобы им было не до корявого состава, натужно как бегемот несущегося мимо их лагеря. В ином случае, община могла ответить стройным залпом. Но не долгом, так что важно было продумать когда кому и сколько стрелять. К счастью, над этим Андрею не приходилось думать — эта область принадлежала полностью Дмитрию, который вечером уверенно расставил людей и распределил оружие и патроны. Всё готово к следующему утру.

Лагерь постепенно успокаивался и засыпал. Немного нервная ночь, многие спят в обнимку с оружием и в полглаза. А кто-то и не спит.

— Андрей, ты чего не спишь?

— Думаю, не забыли ли мы что-нибудь. Проверяю — вроде всё правильно, но есть ощущение, что что-то забыли.

— Не мучай себя, всё отлично вы продумали. Не беспокойся, лучше поспи.

— Хорошо, Мира, попробую вздремнуть.

— Ты завтра где будешь?

— Пойду вперёд, буду смотреть на лагерь байкеров.

— Будешь сам давать команду к выдвижению?

— Да, скорее всего. Если не понадоблюсь где-то ещё.

— Милый, не лезь в пекло. Завтра обязательно где-то будет жарко, я не хочу, чтобы ты туда лез.

— Мира, как же иначе?

— Для этого есть Дмитрий, он лучше управляется с военными действиями, чем ты. Ты и сам это знаешь. Наблюдай, контролируй, но со стороны, из безопасного места.

— Это не всегда возможно… Посмотрим, как будут развиваться события. А ты где будешь?

— Тут, в вагоне, где же ещё.

— Может быть пойдёшь в дрезину? Там защита надёжнее.

— Нет, моё место тут. Если будут стрелять, найду как укрыться. Зато смогу помогать раненым.

— Ладно, действительно, давай спать.

Засыпая Андрей снова прокручивал в голове завтрашний день. Что мы упустили? Что готовит нам новый день, который вот-вот начнёт разгораться.

 

Обсуждения тут.

Проснулся я сегодня как по расписанию. Похоже, нас каждый день будят в одно и то же время, причём не с самого утра, так как солнце уже вовсю светит. Удивительно! В этом году каждый день ясно! Ни одного пасмурного дня не помню. А вот в прошлом году… хотя память уже стала подводить, честно говоря, не всё помню, но, кажется, в прошлом году много пасмурных дней было, дожди часто шли. Давно это было… ещё до операции.

Что-то я раскис, надо утренней разминкой заняться и немного понежиться на солнышке. Так что у нас с дыханием? Опять сбилось, надо восстановить, а то следующей ночью опять плохо станет. Солнце так тепло светит, так хорошо!

Но что это?

Скрипнула дверь, слышу двое идут! Опять! Лучше я замру, может не заметят, а то вот в прошлый раз так же зашли двое, тоже утром дело было, а потом сосед пропал. Делааа! Тссс! Подходят.

— А этот похоже ничего, как думаете, док?

— Да, профессор, мне кажется, операция в этом случае прошла успешно. Видите как форма изменилась?

— Как у образца, точное совпадение.

Интересно, это они про меня, что ли? Что это у меня изменило форму? Вроде всё как должно быть, никаких отклонений.

— Но нужно ещё посмотреть пару недель, может мозаика вылезти.

— Думаю, что это маловероятно. Так хочется уже попробовать!

— Но-но! Подождите! Дайте ещё пару недель, сделаем несколько тестов, а там уже будем проверять.

Что они такое задумали? Что пробовать? Какие тесты? Не нравится мне это… но ещё две недели есть, успею ли? Слышишь? Кажется, собрались уходить. Фуф, в этот раз пронесло, можно расслабиться. Солнечные ванны — это прекрасно.

Ещё кто-то идёт. О! Воду несут, наконец попью. Буль-буль… разливается водичка, как хорошо. Только сейчас понял, какая была жажда. А сейчас хорошо, возвращается тонус, приятно.

Надо торопиться, а то эти двое, док и профессор, вернутся и со мной как с соседом — был да не стало. Возраст уже такой, кому мы нужны. Ого! Опять двое идут, плохо, обычно они вечерами не ходят.

— Смотри Людочка, какой у нас тут.

— Борька, а кто это?

Фуф, это другие, не должны трогать, санкций, так сказать, не имеют.

— Мы его называем Перчиком Папиросником, ну помнишь из «Поминальной молитвы»?

— Какое странное имя!

— Глупенькая! Отличное имя! Это же острый перец, горький сорт вида Cápsicum ánnuum, которому вставили плазмиду с генами табака. Теперь это растение даёт плоды, в которых не только острота, не только капсаицин, но и никотин. И в листьях должен быть никотин и капсаицин. Это мы ещё не проверяли, ждём, когда созреет — концентрация должна стать выше. Здорово, правда?

Я так и ахнул! Значит вот какую операцию проводили, а я-то старый дурак… Значит вот чем это я таким теперь пахну, а думал из операционной запах остался. Куревом пахну — фу гадость.

— А зачем такое нужно? Острый перец — это хорошо, но без никотина. Или предполагается, чтобы его курили?

— Курить острый перец? Нее, это перебор! Это не прикладной образец, просто эксперимент: хорошо ли встраивается плазмида с генами табака в другие растения. У профессора рос в огороде острый перец — сажали как сладкий, а выросло это — вот он его и взял для эксперимента. Ещё в прошлом году это растение, ну не совсем это, но генетически — это, он был самым обычным перцем, а в этом году — достижение науки!

— Романтик мой! — Засмеялась Люда и быстро поцеловала Борю в щеку.

Вот оно как! Вот почему в прошлом году было не так солнечно, как в этом… дуралей, как есть дуралей… Ну и ладно! Всё равно я должен успеть выполнить свой долг: пять перчиков уже висят, скоро начнут спеть. Нужно торопиться! Расправить листья, подставить их свету, пусть и не солнечному. Нужно больше сахаров направить на плоды, чёрт с ними с новыми листьями — уже не успеют. Зато пять моих сладеньких, то есть горькеньких, перчиков вызреют к сроку. Пусть и с никотином — тьфу на этих учёных!

в которой нахальство берёт город и немного лазеров.

 

Новость, принесённая из глубин ночи, поразила до глубины души. Гатчина — мечта, цель путешествия, если не сказать всей жизни, место реализации всех надежд. Гатчина, которую в мыслях уже не просто обжили, а поделили между собой, как делят шкуру неубитого медведя, решив, кому какие места достанутся. Многие часто бывали в Гатчине до пандемии, хорошо знали город и потому могли предметно обсуждать и спорить, кто что хочет получить, где поселиться лучше. И вот вдруг им говорят, что мечта рухнула, что не будет ничего из того, к чему они стремились последние недели, фантазии лопнули как воздушный шарик от лёгкого касания иглы.

— Что же нам делать?

— Возвращаться, что ли?

— А мы не можем их просто перебить? — Так спрашивали те, кто не участвовал в вывозе университетской группы.

— Давайте сначала успокоимся, спокойно подумаем, выясним ситуацию подробнее. Может быть они там не живут, а просто проездом остановились, переночуют и отправятся дальше.

Дмитрий собрал военный совет на дрезине. На передней оси стоял дизель и электродвигатель, на задней — топливный бак, а по середине оставалось большое пространство закрытое лёгкой крышей. Именно там и собралось семь человек, чтобы решить дальнейшую судьбу общины.

— Прежде всего, не нужно горячиться и торопиться. — Открыл собрание Дмитрий. — Нужна качественная разведка. Посмотреть кто это, сколько их, что у них есть и так далее. Может, действительно это кочевники и они завтра уйдут.

— Даже если они уйдут, — Парировал Виктор, — то точно так же могут вернуться, а защититься мы вряд ли сможем.

— Ну… если у нас будет месяц, хотя бы две недели, то мы успеем укрепиться, осесть и нас будет очень трудно выбить.

— Это съест очень много ресурсов, много времени, — встрял Андрей, — тратя все усилия на оборону мы не сможем развиваться. Скоро весна полностью вступит в свои права и нам бы пахать поля и сажать хлеб, овощи, а не воевать.

— Да, я понимаю, но каковы ваши предложения?

— Я согласен, что нужно провести разведку, — подал голос Кирилл Петрович. — Нужно понять, с кем мы имеем дело. Думаете, мы не сможем с ними подружиться? Может быть можно устроить, как минимум, союз или вообще одну общину? Любят они машины, если она байкеры — пусть совершают рейды, а мы будем сидеть на месте, на земле, строить другую сторону жизни. Ведь рейды нам тоже будут очень нужны, так?

— Чтобы понять, можно ли с ними договориться, нужна разведка.

— Всё в неё упирается, получается. Что тогда сейчас обсуждать?

— Кого посылать в разведку, какими путями. И что в это время делать остальным.

— Мы можем кое-что предположить об этой группе. — Негромко заметил Андрей.

— Что же? — Удивился Дмитрий.

— Помните, когда мы переезжали шоссе, по нему проехала колонна машин? Вы задумывались, куда они едут? Это шоссе упирается прямо в Гатчину. Да есть окружная, но люди, которые выезжали из Петербурга этой дорогой — куда они могли ехать? Вряд ли очень далеко, конечно, может быть, из Луги, но вероятнее — из Гатчины. Также маловероятно, что они из какого-нибудь села или фермы, слишком много машин.

— Правдоподобное предположение, но что нам это даёт?

— Пока не знаю, но любое знание о противнике полезно. Кое-что об их настроениях можно предположить, о том, что у них в голове.

— И что же у них в голове?

— Видели, как они ехали? У них много пафоса, понтов, показухи. Это проявляется и в том, что рассказали разведчики. Пир во время чумы, а не попытка выжить. Они безумствуют в последние дни, а не пытаются возродить цивилизацию — заманчиво, но бесперспективно. Я ставлю на то, что они не захотят менять свой путь и присоединяться к нам.

— Неизвестно, кто к кому присоединится: их может быть больше, чем нас. И они явно сильнее в военном плане.

— Сила не всегда решает, но предлагаю обсудить другое. Все согласны, что нужно посылать разведчиков. Разработаем им маршруты и будем ждать. Где ждать? Сейчас мы стоим на довольно открытом месте, мне тут не очень уютно. Нас, наверное, можно увидеть с шоссе, а учитывая такое непоседливое соседство… Я бы предложил куда-нибудь сдвинуть состав.

Обсуждение переключилось на этот непростой вопрос. Разгорался новый день и состав действительно стоял на небольшой возвышенности. Они пересекли реку Ижору — ту самую, известную благодаря Александру Невскому, но значительно выше по течению, тут она ещё совсем не широкая, —  и остановились в самом начале Гатчины, можно сказать в пригороде. С одной стороны железнодорожного полотна серела наполовину заброшенная деревенька, зато с другой — элитный коттеджный посёлок не первой свежести. Элитность, правда, несколько сомнительная: весь участок земли застроили практически одинаковыми домиками, да, красивыми, но два десятка одинаковых домов — это уже массовость, а не элитарность. Цены, видимо, остались элитными, потому не все коттеджи выкупили и часть до сих пор смотрела на печальный мир пустыми глазницами окон без штор. А вокруг домиков бурела голая земля, только изредка покрытая лоскутками газонов. Весь посёлок прозрачен как весенний лес, с железной дороги легко можно было разглядеть часовенку, что стояла около шоссе.

В этом месте не было никаких ответвляющихся путей, некуда свернуть до самой Гатчины. Оставалось только два варианта: вернуться назад, куда-нибудь, где шоссе дальше и можно прикрыться деревней, или вперёд, глубже в город, в его промышленный район, где состав легко затеряется в заводской архитектуре.

— Удобнее, конечно, проехать вперёд, проще засылать шпионов, но там почти везде вдоль железки идут дороги.

— По той дороге мало ездят. Если наши соседи соберутся снова в рейд, они, скорее всего, поедут другим путём.

— Скорее всего — нам этого достаточно?

— Нахальство берёт города. Или как там говорят? — Подал голос Андрей, мало участвующий в обсуждении. — Давайте доедем до Татьянино. Встанем с дальнего краю, но так, чтобы строения станции нас прикрывали. Дрезина совсем низкая, её вообще не заметят. Не думаю, что их сильно интересует железная дорога, не будут они приглядываться, что там и как. А все магазины около станции, я думаю, давно разграблены — нет повода появляться в том районе. Отправлять оттуда разведчиков — проще простого. Когда очертим зону окупации, определим, куда можно будет засылать наших мародёров.

— Может быть и неплохая идея… больше мест, куда можно спрятать состав всё равно нет. Лишь бы доехать.

— Ночью. Отправим разведчиков, чтобы следили за основным лагерем байкеров, расставим дежурных на каждом переезде, чтобы сигналили, если кто-то захочет переезжать железку.

— Их сигналы заметят.

— Не обязательно. У нас где-то есть ящичек с лазерными указками — вот они и пригодятся. В чистом воздухе лазер не виден, только та точка, на которую он падает.

— Я видел сам луч лазера…

— У нас часто, особенно в городах, воздух пыльный, свет лазера в нём преломляется, потому его можно увидеть, если же лазеру ничего не мешает, то он не рассеивается, весь долетает до цели, а потому никто вокруг не увидит. Можно стоять за километр и сигналить, только нужно точно метиться, — будет только красная или зелёная точка и всё. Сейчас воздух чистый: машин практически нет, заводы не работают, никто воздух не загрязняет микрочастицами. Лишь бы тумана не было — вот в нём лазер отлично виден, конечно. И в дыму.

— Уговорил. Значит ищем указки.

— А с тем, чтобы отправиться в Татьянино никто не спорит?

— Похоже нет, считаю, риск оправдан.

— Хорошо. Значит за дело!

— Я возьму двух человек и дополнительно смажу все колёса, чтобы не скрипели. — Марат сразу же бросался в бой.

— Нет, сначала нужно поесть, обильно поесть — следующей ночью будет не до того. А что там дальше — не известно, а силы нужны.

…

Готовку еды вынесли на левую сторону, где за скудными деревьями на краю поля ютилась пара придорожных домиков. Люди настолько привыкли к изолированности, что даже такое символичное соседство с крупной бандой байкеров, которые тут, на самом деле, были мало опасны, заставляло нервничать и постоянно оглядываться на ближайшие дороги — вдруг едут.

Несмотря на это день прошёл спокойно и продуктивно, сделали всё запланированное, даже подготовили вагоны на случай обороны. Из-за совершенно сбитого ритма только часть людей сумела немного поспать, поддавшись на уговоры Андрея. Разведчиков отправили ещё утром — сменить тех, что там оставались. Новую группу экипировали максимально, в том числе рациями настроенными на дальнюю частоту, на которую так просто случайно не попадёшь, что сильно уменьшало вероятность подслушивания, если у байкеров не было прибора для сканирования частот. В любом случае предполагалось пользоваться ими в самом крайнем случае. Для регулярного общения Андрей придумал штрих код: берётся лист бумаги или картона, вырезаются полоски разной ширины — эквивалент точки и тире. Чтобы послать сигнал нужно выбрать нужный лист или нужную строчку на листе и провести лазером, целя на металлический щит обшивки дрезины или на любую другую ровную поверхность. Получатель будет видеть лазерный зайчик, пропадающий и снова возникающий — при некоторой опытности можно легко распознать послание, тем более, что для начала сделали их всего четыре. Достоинство такого способа общения в том, что он работает и днём и ночью с примерно одинаковой эффективностью. И мало ограничен расстоянием, разве что целиться всё сложнее.

Ближе к ночи расставили дозорных на всех критических местах, в первую очередь там, где железную дорогу пересекали автомобильные дороги или просто близко подходили и обзор ничем не закрывали. Договорились об элементарных экстренных сигналах, не требующих штрих кода, чтобы в темноте любой мог бы его моментально подать и предупредить об опасности. Кажется, всё продумали. Можно в последний раз подкрепиться и двинуться в путь.

— Нам, чтобы тронуться, — за едой продолжал обсуждение Марат, — нужно хотя бы шесть человек. Я предлагаю их оставить при составе, чтобы периодически толкать поезд, это позволит, с одной стороны, быстрее ехать, с другой, не напрягать мотор на полную — это сильно уменьшит громкость нашей громовой повозки.

— Думаю, что останется и десять человека. Правда полностью без дизеля не справимся.

— И не надо, лучше с ним, но быстро проскочим. Нам всего четыре километра нестись.

— Да, немного. И два пересечения с дорогами.

— У меня тут ещё идея появилась. Там прямо за станцией начинаются запасные пути. На одном из них стоит грузовой поезд. Можно взять один вагон и перегнать на наш путь — прикрыть дрезину спереди. Там не так далеко ещё один переезд, если по нему поедут, то увидят только ещё вагон, ничего интересного. Лучше, чем увидят диковинного вида дрезину.

— Неплохо, нужно будет посмотреть, но решим о том, реально ли это сделать уже по месту. Если всё будет тихо, если легко отсоединить вагон, если он не слишком тяжёлый и так далее.

— Окей, я просто высказываю идеи.

— Рационализаторские предложения, ага.

Росло напряжение, люди переставали разговаривать за едой, мысленно уплывали куда-то туда на юг и в будущее.  Андрей распорядился выдать желающим по стакану любого алкоголя — для поддержания боевого духа. Ему вспомнилось, что так всегда делали на войне. Почему бы не попробовать, это придало некую историчность моменту, привязало к традициям. Андрей любил такие штуки с оттенком пафоса и театральщины.

И вот, наконец-то, ожидание закончилось, тени разрослись до максимума и растворились в весенних сумерках. Все люди расставлены, от всех получен сигнал о безопасности пути.

— В путь!

— Навалииись!

Состав стронулся с места и плавно поплыл в весенней тишине — только скрип щебня под ногами нарушал конспирацию. Уже метров через сто начали слышаться шуточки — работа расслабила людей, отвлекла от негативных мыслей. И вообще, физическая работа повышает уровень эндорфинов — гормонов, которых называют «гормоном счастья». Первое пересечение с автомагистралью, мост которой проходил над железной дорогой, немного утихомирил весельчаков, но поезд собирал тех, кто стоял дежурными, и потому приветствия и шутки не утихали.

— Бывшие дежурные, свежая кровь, поднажмите! Нечего волынить!

Состав слегка скрипнул и ускорился. Осталось всего три километра до стоянки. Всего ничего. Но тут Марат выругался, вырубил мотор и дёрнул тормоз.

— Нехай!

— Что?

— Тихо! Стоим! Не толкаем!

— Что случилось?

— Кто-то дал предупреждающий сигнал.

— Что там? Что случилось?

— Тихо вы, неизвестно пока. Просто сигнал, сейчас будем узнавать. Тихо!

Оказалось, что у одного из дозорных просто сдали нервы. Так что через полчаса поезд снова тронулся и покатил под тихое улюлюканье вперёд.

— Зато проверили систему сигнализации. — Отметил Андрей. — Она хорошо работает, быстро отреагировали. И тормоза тоже хорошие, не скрипучие.

— Да, но не хотелось бы ещё раз ими пользоваться в экстренном порядке. У меня чуть сердце из груди не выскочило.

— Короткий стресс полезен, ничего. — Марат на это лишь хмыкнул.

Остаток пути прошёл спокойно и к середине ночи состав уже стоял на месте, прикрытый от дороги новым одноэтажным торговым центром. Дозорные даже пробежались по дорогам и проверили, что почти ниоткуда состав не виден, только хвост последнего вагона торчал, но совершенно не выделялся на общем фоне.

— Ну что будем перегонять вагон?

— Что говорят разведчики?

— Байкеры всё там же, но сегодня только небольшая их часть гуляет, большинство уже спит. Дозорные не выставлены. Железка немного заворачивает в этом месте, так что напрямую ничего не видно.

— Окей, давайте попробуем. Вагон уже обследовали?

— Да, обычный вагон, пустой, мы пока не решились его отсоединить, но проблем с этим не должно быть.

— Отлично, тогда бери сколько нужно людей и тащите его сюда.

— У нас есть лебёдка с длинной верёвкой…

— Можно, но только натягивайте верёвку в последний момент. И смотрите, чтобы не было лишнего скрипа.

— Хорошо.

Тем временем Дмитрий занимался укреплением позиций: у супермаркета, который прикрывал состав, большая часть крыши была покатая, но имелось три части, в центре и по краям, где сделали декоративные элементы приподнимающие фасад как мини-башенки и плоскую крышу. На крайних поставили по пулемёту, на центральном оборудовали два места для снайперов — конечно такие, чтобы в мирное время их не было бы заметно с дороги. Несколько человек откомандировали вперёд, в здание станции, с наблюдательными обязанностями. Вообще оборону Дмитрий выставлял больше для спокойствия, так как понимал, что долго они не выстоят, максимум позволит отвести основную группу людей подальше.

Подведённый вагон Дмитрий тоже переделал в боевую точку, сделав отверстия в передней стенке. С другой стороны железнодорожного полотна среди молодых деревьев за разваливающимся забором проглядывали ещё более разваливающиеся дома — оттуда опасность никакая не шла. В такие места байкеры даже в туалет не пойдут, но там можно было продумать пути отхода в заводской район. Дмитрий продумывал все варианты развития событий. И вот ещё! Туда нужно спрятать лошадей, чтобы они не выдавали людей ржанием. Пусть там пасутся, травка уже начинает вылезать да и кустов там много.

К утру лагерь был готов, люди распределены по местам по военным порядкам. Готовить еду решили на газе, которого имелось достаточное количество в баллонах. Как раз на такой случай его и тащили. Не сказать, что настроение были радостное, но, во всяком случае, более оптимистичное, чем сутки назад: появилась определённость, людей заняли делами. Всегда лучше, когда есть цель, к которой можно двигаться известным и понятным путём.

 

Обсуждения тут.

Щёгольские лаковые туфли, идеально начищенные, идеально отутюженные брюки со стрелками, серый пиджак с блеском тонкой золотой нити, идеальный узел галстука — Гарри, похоже, справляется не хуже меня. Так подумал Джон Макнил, личный камергер Эндрю Гранта, встречая хозяина на ступенях старого шотландского замка.

Грант купил эту землю несколько лет назад, но только неделю как решил приехать, а, может быть, переехать, отойдя от дел. Всё это время Джон провёл в замке, стараясь привести в порядок средневековую постройку, в которой никто, кроме пары слуг, не жил со времён Первой мировой. Последний владелец, обитавший в замке, погиб на той войне, и не осталось ни одного желающего жить в мрачноватом и продуваемом всеми сквозняками замке. Эндрю Грант пошёл на поводу моды на старину.

— Ну как, старина Джон, можно тут жить?

— У меня была всего неделя, сэр, я мало что успел сделать, но, во всяком случае, сэр, пара комнат, уже готова. Спальня, столовая и кабинет соответствуют вашим вкусам. Надеюсь, сэр.

— Я доверяю твоему вкусу. Покажи мою комнату, я хочу отдохнуть с дороги.

Джон слегка поклонился, пропуская Гранта в высокие дубовые двери. Камергеру не было стыдно: за неделю была проделана огромная работа. Помещения были совершенно запущены, где-то не хватало стёкол, а из помощников — только двое местных лодырей да слуга, и горничная из городского дома Гранта. Он пытался нанять работников из местных, но большинство отказалось, ссылаясь на страх перед привидениями. Якобы в старом господском замке этих призрачных созданий столько, что лучше даже не подходить к нему.

Макнил так и не понял, на чём основаны эти слухи и страхи. За прошедшую неделю он успел обойти все комнаты и коридоры, даже спускался в подвалы, нашёл один подземный ход, заканчивающийся под скалой около ближайшего озера. Всё обошёл, но нигде не встретил ни одного призрака, не слышал звона цепей или что там полагается делать солидным шотландским привидениям. Только в одной комнате — красиво и со вкусом обставленной спальне в южной башне — он почувствовал странный холод, которой, однако, быстро ушёл, когда он приказал раздёрнуть шторы и открыть окна. Тёплый летний ветер ворвался в покои, где когда-то спала хозяйка, но где его, этого ветра, не было уже лет сто, если не двести, — и вынес холод, пыль с паутиной. В комнате сразу стало уютно. И никаких призраков.

В замок согласилась приходить только пожилая полная кухарка, а невозможность найти новых работников послужила единственной причиной, что Джон не уволил двух молодцов, которые делали вид, что работают в замке и саду. “Придётся выписывать всех слуг из города”, — сетовал по вечерам Макнил, когда отдыхал в своей комнате. Он любил вечерами при открытом, но занавешенном тонкой шторой окне сидеть в глубоком кресле и медленно пить местный виски со льдом. Чертовски хороший виски, между прочим.

Вот и в тот вечер, примерно через месяц после приезда хозяина, Макнил сидел в старинном кресле и любовался кубиками льда в стакане с виски. В окно светила полная Луна. Её свет, слегка рассеянный тюлем, мягко ложился на толстый ковёр и слегка искрился в благородном напитке. Грант подарил камергеру одну из бутылок, что нашёл в погребе: старинный виски, ещё от прошлого хозяина, пролежавший кучу лет в пыли и безвестности, сделанный на ближайшей вискокурне, когда-то принадлежавшей тому же владельцу. Напиток не испортился, только стал лучше, особенно на взгляд Макнила, понимавшего, какая история заключена в каждой капле этой ароматной золотисто-карамельной жидкости.

Думать ни о чём не хотелось, и Джон, отдыхая после насыщенного дня, просто закрыл глаза, чувствуя, как на левый глаз светит Луна. И вдруг свет Луны померк. Сначала Макнил подумал, что это облако, но, открыв глаза, понял, что небо всё так же безоблачно, как и раньше. Что же это было? Не успел Макнил додумать мысль до конца, как почувствовал лёгкий холодок около правой руки, в которой держал стакан виски. Стараясь не двигаться и не поворачивать голову, камергер скосил глаза.

Справа от кресла серебрилось нечто. Ровный лунный свет делил это нечто на две части, потому Джону потребовалась пара секунд, чтобы понять, что это. Типичное привидение, такое, как его изображают на картинах и в кино. Полупрозрачный человеческий силуэт в развевающихся одеждах. Но…

Силуэт сидел у кресла на корточках, опираясь одной рукой о подлокотник, и нюхал стакан с виски. Тонкий стан и распущенные длинные волосы подсказывали, что это призрак девушки или молодой женщины.

— Доброй ночи, — негромко, стараясь, чтобы голос не дрожал, поздоровался Макнил с призраком.

Ему показалось, что привидение испугалось не меньше его: оно — или всё же она? — дёрнулась, потеряла равновесие и села на пол. При этом одна рука погрузилась в тумбочку рядом с креслом.

— Ой! Простите, я думала, вы спите, — сказала девушка удивлённо. — Я не хотела вас пугать… как давно я не говорила с людьми… извините, но от вас так вкусно пахло…

— Вы меня не испугали, просто не ожидал вашего появления. Меня зовут Джон Макнил. Рад познакомиться.

— А меня… когда-то я помнила, но это было так давно… кажется, Мэри. Да, точно. Мэри Ашер. Очень-очень рада познакомиться! Вы, пожалуй, первый за последние сто лет шотландец, который не убегает при моём появлении.

— Разрешите вам помочь? — Джон встал, протянул девушке руку и только потом понял всю нелепость ситуации. — То есть… могу ли я вам помочь?

— Вряд ли, — грустно ответил призрак, но тут же улыбнулся. — А, вы в этом смысле! Спасибо!

Привидение протянуло свою тоненькую полупрозрачную руку и сделала вид, что опирается на руку Джона. Когда их руки соприкоснулись, Макнил ощутил холод, который принято называть загробным. “Вот откуда холод в спальне в южной башне”, — мелькнула мысль.

— Мэри, а вы часто бываете в спальне, которая располагается в южной башне?

— Да, это моя… была моя спальня…

— Простите, я опять не подумал.

— Ничего страшного, понимаю, у вас нет опыта общения с привидениями. Правда же?

— Вы правы, мэм. Вы — первый призрак, с которым я имею честь быть знакомым.

— Называйте меня, пожалуйста, мисс или просто Мэри. Я всего лишь привидение.

— Хорошо, мисс.

— А вы тут главный, как я успела понять? Ну, не считая того фигляра, который числится новым хозяином.

— Пока да, мисс, сэр Эндрю пока не выбрал дворецкого в замок.

— Это хорошо, вы мне нравитесь.

— Спасибо, мисс.

— Ой, что это я. Вы садитесь, не надо передо мной стоять.

— А вы?

— Я могу и постоять, мы, привидения, не устаём, но, мне кажется, вам будет неудобно, если я буду стоять, а вы сидеть, так что давайте так: пододвиньте сюда второе кресло, я в него сяду. Если вы, конечно, не против поговорить со мной.

— Буду только рад, мисс.

— И можно ещё это… виски?

— Виски, мисс?

— Понимаете, этот виски делал ещё мой отец. Я отлично помню, как он им гордился. Я когда-то пила его, хотя отец давал мне пробовать только по чуть-чуть.

— Не знал, что привидения пьют алкоголь.

— Нет, нет! Мы не пьём, только нюхаем. Да и то, это, скорее, не для меня…

— Простите, мисс?

— Долго объяснять…

— Я никуда не тороплюсь, мисс. Хозяин — Эндрю Грант — уехал в город, и у меня завтра практически нет дел, так что мне будет приятно посидеть с вами.

— Спасибо!

— На два пальца хватит? Льда?

— Нет, льда не надо! Спасибо, это более чем достаточно… Какой аромат! Как в детстве, когда отец брал меня на вискокурню… Вы и себе ещё налейте, если готовы слушать мою трескотню. Я так давно ни с кем не говорила, боюсь, мне сложно будет остановиться.

— Ничего страшного, мисс Мэри, я первый раз говорю с привидением и мне интересно всё, что вы скажете.

— Хорошо! Значит, я смогу излить душу!.. Которой у меня нет.

— Почему же нет? Я думал, что призрак — это и есть душа в чистом виде.

— Нет, всё совсем не так, как говорят люди. Лучше бы они спросили у нас, привидений, узнали, как говорится, из первых рук, чем выдумывать непонятно что!

Джон Макнил глотнул великолепного охлаждённого виски и приготовился слушать. Он ещё окончательно не пришёл в себя от встречи с привидением, оказавшимся не страшным, пугающим призраком, а милой девушкой, соскучившейся по человеческому общению. Это совсем не то, чего он ожидал от этого вечера, но ситуация складывалась чрезвычайно любопытная.

— Часто говорят, что привидение — это неупокоенная душа, но это не совсем так. На самом деле, призрак — это дыра. Мелкоячеистая ткань, пропускающая энергию в другой мир.

— Простите?

— Давайте я начну с самого начала, чтобы было понятнее. Вы что-нибудь знаете про буддизм?

— Ну, есть такая религия, Будда основал, но ничего больше сказать не могу. Всем нужно успокоиться, перестать думать и достичь Просветления — как-то так.

— Эх… в общем, не важно. Я сейчас попробую объяснить. После смерти я долго пыталась понять, что такое есть я, почему я не умерла окончательно, как все остальные, что меня держит здесь. Здесь, в Шотландии не нашла ответов, полетела в другие страны и только далеко на Востоке, наконец-то, пришло понимание.

— Вы узнали, как перестать быть призраком?

— Нет, к сожалению, на это ответа не было и там. Но не будем отвлекаться, рассказ и без этого получится длинный.

— Простите, больше не буду прерывать.

— Нет, что вы! Задавайте вопросы, если будет непонятно, это обязательно нужно. Так вот, полетела я на Восток, который всегда был знаменит своей эзотерикой и философией.

Ещё Будда говорил, что самую важную роль в жизни человека играет камма — мировой закон природы, который обуславливает, что будет с человеком в этой и следующих жизнях. Если говорить просто, то за благую жизнь человек после смерти попадёт в приятные миры, а за плохо, в гневе и страстях, прожитую жизнь — в ад. Не навсегда, но надолго. Человек всю жизнь копит камму, определяющую следующее рождение, но ещё очень важно состояние ума в момент смерти — зачастую именно оно определяет, в какой мир попадёт человек в следующий миг после смерти. И теперь, Джон, представьте, что всю жизнь — не очень долгую — человек жил добродетельно, не успел никого сгубить или убить, никого обмануть, давал деньги бедным, радовался жизни… и вдруг ночью на него нападают в его же собственном доме — и убивают. Не сразу, сначала избивают, связывают, может быть, насилуют… короче, перед смертью ум человека успевает наполниться страхом, ужасом, ненавистью, гневом — и из-за этого попадает в ад. Всю жизнь камма готовилась переправить его в райские кущи, а тут в последний момент — оппа и в ад. При этом довольно часто происходит сбой программы, выражаясь современным языком: что-то идёт не так, и человек, попадая в ад, не полностью вырывается из этого мира. Это сложно объяснить… как будто не до конца закрывается щель между мирами. Именно потому мы, призраки, так выглядим: отпечаток последнего момента жизни человека, который уже находится в аду. И поэтому же мы такие холодные — мы щель между мирами, куда утягивается энергия этого мира.

Связь призрака, этого отпечатка прошлого, с перерожденцем, попавшим в ад, сохраняется очень слабая, но она позволяет нам иметь сознание и память прежнего человека. А ещё она помогает тому, кто в аду, теми самыми запахами. Я — призрак Мэри Ашер — могу ощутить запах виски, но не получаю от этого никакого удовольствия, кроме эстетического. Но этот запах проникает в дыры в пространстве и влияют на Мэри, на то, что было когда-то Мэри Ашер, и облегчают ее страдания. Вот почему я попросила вас налить мне виски, которое я так хорошо помню с детства.

— История… — задумчиво пробормотал Макнил, незаметно допив виски. — Как всё хитро. И как долго продолжается такая жизнь… посмертное существование в виде дырки, простите, мисс, дырки между мирами?

— Никто не знает, но, скорее всего, пока нарака — так называются жители ада… пока нарака обитает в аду. Когда он перерождается в любой мир, когда осуществляется сам акт перерождения, программа должна удалять, стирать или заменять прошлую ошибку — просвет между мирами пропадает, привидение истончается и исчезает.

— И как долго этого ждать?

— Никто не знает, зависит от каммы. Нараки могут жить, мучиться значительно дольше, чем живёт человек. Тысячу лет, десятки тысяч — кто знает.

— И ничего нельзя сделать?

— Ну почему же? Можно… нюхнуть виски.

— Это печально… Мэри, я хотел бы как-то помочь.

— Что вы можете сделать? Простите, но это так, Джон. Против законов каммы ничего не сделаешь. Но я буду благодарна, если вы каждый вечер будете наливать мне этот виски.

— Но это же не закон каммы! Это же ошибка, просчёт, баг! На него нельзя никому пожаловаться, попросить исправить?

— Нет, — Мэри даже засмеялась. — У каммы нет создателя или модератора. Это просто закон.

— А Будда?

— Он ушёл в Ниббану, от него уже не получить никакого совета.

— Эх! Но я не могу это просто так оставить! Я должен вам как-то помочь!

— Вам так не нравится моя компания?

— Что вы! Очень нравится! Но это же несправедливо! Нельзя так поступать с замечательными людьми вроде вас!

— Не знаю, что тут можно сделать. Я побывала везде, где есть хотя бы кроха сакрального знания, но не нашла ничего, что могло бы мне помочь.

— Не оставлю это так! Нужно подумать! Должен быть какой-то способ исправить ситуацию!

— Я буду вам очень благодарна, Джон, если вам удастся что-то сделать, — Мэри встала с кресла, подлетела к Макнилу и осторожно поцеловала его морозным поцелуем в щёку. — Но сейчас мне пора, простите…

…

Джон Макнил так и не заснул до утра. Он сидел в кресле, думал и пил виски, но уже другой — тот, из подвалов замка, он решил оставить для Мэри. Рассвет застал его всё в той же позе и всё так же без ответа. Однако, Джон не унывал.

Каждый вечер он наливал в широкий бокал немного виски и оставлял на прикроватном столике в спальне в южной башне. К утру бокал всегда высыхал, оставался лишь слабый налёт на стенках. Так прошёл месяц, пока над невысокими горами в окрестностях замка вновь не поднялась полная Луна. Джон ждал, сидя в  кресле, и придвинув второе так, чтобы оно освещалось призрачным лунным светом. Он открыл новую бутылку виски и налил в бокал на два пальца. И мисс Ашер пришла.

— О, Джон! — неподготовленный человек пришёл бы в смертельный ужас от этого возгласа. Именно так должны призраки пугать людей, но Макнил только улыбнулся.

— Да, Мэри, кто же ещё.

— Как приятно, когда тебя ждут, — промолвил призрак и возник прямо в приготовленном для него кресло.

— Мэри, кажется, я придумал.

— Что?

— Как освободить тебя. Конечно, если ты этого хочешь, — тут же спохватившись, добавил Джон.

— Конечно, хочу! Ты не думай, что это похоже на убийство — нельзя убить того, кто уже мёртв. Это действительно будет освобождение. Несладко быть призраком, поверь мне. Но как ты предполагаешь это сделать?

— Ты говорила, что холодная потому, что энергия уходит в дыры в пространстве. Так?

— Да, Джон, всё верно.

— Только энергия, не материя?

— Только энергия. А что, Джон?

— Я пытаюсь разобраться во всех деталях. Куда уходит эта энергия? В ад?

— Нет, в аду, в том, где сейчас находится… бывшая Мэри Ашер… тот ад горячий, там температура значительно выше, чем тут, так что если бы дырка была напрямую туда, то я была бы, наоборот, горячей.

— Ясно… а что, есть разные ады?

— Да, адов много, есть, в том числе, и холодные.

— Интересно, никогда не слышал о холодных мирах, но не будем отвлекаться. Так куда уходит энергия?

— Не могу сказать. Куда-то, где её плотность ниже, чем здесь.

— Насколько ниже?

— Судя по тому, с какой скоростью уходит энергия, — разница огромна.

— А тебе будет жарко, больно, если ты дотронешься до пламени свечи?

— Нет, я ничего не чувствую.

— А что будет с пламенем?

— Если просто коснусь — ничего, если помещу в него руку, или, наоборот, помещу пламя в руку, то оно потухнет, слишком сильный отток энергии.

— Интересно…

— Как это связано с моим освобождением?

— Есть у меня теория, что если в эти щели между мирами пустить огромный поток энергии, то с ними что-то должно случиться. Либо они вырастут и вы, как призрак, станете более материальным, либо ошибка программы, как вы это назвали, станет настолько существенной, что нечто отреагирует и исправит ошибку, полностью закроет дыру.

— Занятно… я не думала в таком направлении. А не может так случиться, что дыры увеличатся и поглотят весь этот мир, вместе со всеми людьми… вместе с вами?

— И такое возможно, но даже если так случится, то кого это будет волновать? Я хочу попробовать.

— Но как?!

— Устроим мощный взрыв в замкнутом пространстве. Высокая температура, большое давление — всё, что нужно для мощного потока энергии в другой мир или куда там он уходит.

— Как вы собираетесь его устроить?

— У меня есть старый знакомый, он военный, работает на базе, где хранятся старые боеприпасы. Ну и я его уговорил, немного и материально, он согласился не взрывать снаряды, которые полагается списать, а отдать мне. Они всё равно безопасно для людей взорвутся, так что он не сильно покривит душой.

— Где же вы хотите их взорвать?

— Подвал замка — лучшего места я не нашёл. Своды достаточно прочные, около двух метров камня — выдержат.

— Нет! Нельзя это делать в замке! А если не выдержат стены?

— Ну и что? Грант — богатый человек, он не сильно пострадает, к тому же замок застрахован. Да и не особо он нужен сэру Эндрю: он тут прожил пару недель и сбежал обратно в город, лишь изредка приезжает с друзьями, чтобы похвастаться. Именно потому я продолжаю жить здесь — замок должен содержаться в идеальном порядке.

— Всё равно нет. Мне жаль мое родовое гнездо, пусть даже от рода остался один призрак.

— Простите, Мэри, я не подумал об этом.

— Ничего страшного. Мне нравится ваша идея, я готова поучаствовать. Тем более я знаю отличное место для взрыва!

— Какое?

— Рядом с замком, в холмах, есть забытая шахта, там когда-то пытались сделать убежище на случай нападения англичан, начали копать, упёрлись в монолитную скалу и забросили это дело. С тех пор там иногда пережидают непогоду пастухи. Шахта глубокая, там можно взрывать хоть атомный заряд.

— О нём я тоже думал, но достать не смог.

— Что вы! Я же просто пошутила! — Мэри рассмеялась. — Когда мы сможем поставить эксперимент?

— Через две недели Эшли обещал доставить в замок два грузовика снарядов. Постараюсь договориться, чтобы его солдаты сразу же загрузили их в шахту. Скажу, что хочу её взорвать, потому что туда могут залезть дети или упасть овцы.

— Отличная идея! Значит, через месяц мы сможем попробовать!

— Да, через месяц, возможно, я лишусь вашего приятнейшего общества!

— Ой, не начинайте! И охота вам общаться с бестелесным призраком, которого нельзя даже… — Мэри замолчала, не закончив фразы. Маклину показалось, что она заплакала бы, если б смогла.

— Мы попытаемся всё сделать в лучшем виде.

…

Ещё через месяц, когда холодный осенний ветер уже окрасил листья в тёплые оттенки, Джон Макнил стоял на холме в двухстах метрах от замка. Тёплое шерстяное пальто защищало от пронизывающего северного бриза, но глаза слезились. Правда неизвестно от ветра ли. Медленно садилось солнце, едва видное за быстро бегущими облаками.  Скоро настанет час «Бум». Готово — спасибо военной обязательности и английскому распорядку, сделавших своё дело: боеприпасы были с величайшей осторожностью опущены в шахту, компактно сложены. Отдельно Джон сделал из подручных средств несколько килограммов взрывчатки и купил длинный провод для взрывателя — сейчас он держал в руке небольшую коробочку радиоуправления. Возможно, жить призраку по имени Мэри Ашер осталось считанные часы. Получится ли? Правильно ли он понял особенности существования ошибки в пространстве. Ошибки по имени Мэри.

Джон начал слегка дрожать, то ли от напряжения, то ли от холода. Увидит ли он Мэри ещё раз? Или все его труды окажутся напрасны и призрак продолжит нюхать виски? Всё выяснится меньше, чем через час.

— Джон! — В ночной тишине прозвучал тихий то ли голос, то ли стон. — Я тут! Давай не будем тянуть — я сейчас же лечу туда, а вы подождите две минуты и взрывайте.

— Хорошо…

Макнил увидел серебристые отблески в кустарнике, но ничего не успел рассмотреть. Даже не попрощалась… Не буду заставлять её ждать, ещё чуть-чуть — и две минуты пройдут.

Казалось, сама земля глухо застонала. Из глубины шахты поднялась еле заметная струйка дыма. Вот и всё, дело сделано. Но сделано ли? Неизвестно. И как узнать — непонятно. Нужно идти домой, а то так и простыть недолго. Хотя так ли уж это важно. Джон развернулся и побрёл к замку, где его ждала холодная постель. Ему не хотелось даже выпить любимого виски.

Лёжа в постели, засыпая, он услышал знакомый зов.

— Джооон! — голос был тише обычного, шёл как будто издалека.

Он тут же открыл глаза, но ничего не увидел.

— Мэри?

— Да, Джон, это всё ещё я. Но вам удалось!

— Что удалось?

— Вы сделали это! Вы закрыли щель между мирами!

— Почему же вы, Мэри, всё ещё тут? Или это просто галлюцинация?

— Нет, мой милый, это действительно я! Призрак не может пропасть сразу, он постепенно угасает после закрытия щели. Спасибо вам!

— Я рад, что всё получилось, — Печально сказал Макнил.

— Не волнуйся, мой милый Джон, вы всё правильно сделали… мне холодно, ужасно холодно вдруг стало, можно мне лечь рядом с вами?

— Конечно…

Джон увидел, как ещё более прозрачный серебристый силуэт молодой девушки опустился на постель рядом с ним, частично уйдя в одеяло.

— Мне холодно, но я теперь не холодная. Потрогайте меня, Джон. Дырки между мирами больше нет, энергия не уходит.

Макнил слегка коснулся призрака. Он был чуть тёплым, успокаивающим.

— Вы теперь тёплая.

— Это хорошо, но у меня осталось очень мало времени. Слушайте меня внимательно, Джон Макнил. Тут в деревне, которая рядом, вы знаете её, — оттуда привозят в замок продукты, — живёт замечательная девушка, дочь крестьянина Смита. Её, как и меня, зовут Мэри. Очаровательная девушка, она должна вам понравиться. Обязательно с ней познакомьтесь. Обещайте мне, что познакомитесь. Она любит смеяться. Когда она смеётся, у неё на щеках появляются ямочки, от которых просто невозможно отвести взгляд. Обещай, что познакомитесь… — голос становился тише и наконец пропал совсем.

Призрак ещё оставался на месте, но уже не двигался, только мерцал сказочным серебряным светом, как одинокий блик Луны, которая заглядывала в комнату, но не могла дотянуться до кровати.

Джон не шевелился и смотрел на такой знакомый и родной силуэт. Смотрел, смотрел и незаметно для себя заснул. Проснулся он, когда солнце уже вовсю светило в комнату. Рядом на кровати никого не было. Лишь воспоминание, которое повторяло: Обещайте мне…

Вадим стоял у окна, смотрел на цветущие липы и пил вино маленькими глотками из высокого бокала. Вечеринка набирала обороты и проходила мимо него.

Конечно, проходила мимо, ведь на него никто не обращал внимания. Несмотря на дорогие и со вкусом подобранные рубашку, брюки, на английский манер — так чтобы были видны стильные носки — и фирменные туфли, он никого не интересовал. И сложно было в этом винить других: скромно, даже стыдливо, он стоял в углу, около самого дальнего окна и боязливо глотал вино. Его сутулая спина, как бы виновато приопущенная голова не бросались в глаза, практически никто из собравшихся не отличал его от старинного торшера, стоящего в проёме между окон. Тень, которой не место на празднике света, который устраивали сегодня студенты из золотой молодёжи. Последняя вечеринка перед второй сессией: за год все успели познакомиться друг с другом, многие и переспать, потому последний семестр в конце каждой недели студенты всем курсом гудели у кого-нибудь на хате, благо у всех родители могли обеспечить детей многокомнатными удобствами. И многие из них закрывали глаза на беспорядок, который там устраивали любимые чада.

Вадим представлял собой нетипичный вид золотой молодёжи, но состояние его родителей открывали перед ним все двери. А сегодня открыли его двери перед всеми сокурсниками и сокурсницами. Так что это его вино выстреливало сегодня в его потолок и лилось ручьём на его ковры. И ему не было жалко ни потолки, ни вино, ни даже ковры. Ему было жалко, что всё это без него.

— Не куксись! — Кто-то из приятелей стукнул его по спине, Вадима слегка качнуло, и подлил ему вина.

— Я в норме. — Он залпом отпил половину и поставил бокал на подоконник.

Во всех комнатах гремела музыка, молодёжь танцевала или делала вид, что танцует, кто-то уже целовался по тёмным углам. Двое парней, Паша и Игнат, как всегда ели. Обычные однокурсники, которых он знает уже год. Ничем не выдающиеся, из себе подобных, конечно. Парни не слишком спортивные, не качки, не плейбои, девушки красивые, но зачастую это нарисованная красота и стильно подобранная подача. Конечно, про многих из них, почти про всех, Вадим бы мог подумать, и думал, «ябывдул», но вслух такое говорили только про избранных. Ни к кому его особо не тянуло, ни к мальчикам, ни к девочкам. Привычные как бы друзья. Чего-то не хватало — то ли ему, то ли им.

Вадим стал осторожно обходить танцующих, придерживаясь общего направления в сторону прихожей.

— Ты куда? — Остановили, когда он уже открывал входную дверь.

— Проветриться нужно, скоро вернусь, — почти шепотом ответил Вадим, — буквально на полчасика.

— Давай, не пропадай! — Громко и не совсем трезво отозвались откуда-то сзади, — а то мы тут такоооое устроим!

Закрыв дверь снаружи Вадим, наконец, облегчённо вздохнул — самое сложное он преодолел, дальше проще. К счастью, на улице тепло и нет дождя, который моросил весь вчерашний вечер. Всё должно получиться.

Во дворе он прямиком пошёл на помойку, огляделся, что вокруг никого нет, и спрятался за баки. Там он достал из кармана полиэтиленовый пакет с надписью «Монетка», положил его рядом с собой на землю и начал раздеваться. Рубашка, брюки, носки, трусы — всё, даже дорогущая золотая цепочка с подвеской в виде его зодиака Стрельца, всё попало в скромный мешок, который Вадим запрятал подальше от входа в мусорку. Если бы сейчас кто-то заглянул за баки, он решил бы, что тут произошло ограбление или готовится какое-то безумство. И это, пожалуй, было бы последнее, что подумал человек, так что порадуемся, что такого человека не нашлось.

Не сказать, что молодой человек не мёрз — за то время, что раздевался, он покрылся гусиной кожей с ног до головы, но его это совершенно не беспокоило. Вадим стоял всё так же сутуля спину и безвольно опустив руки вдоль тела, но продолжалось это недолго. По телу, от головы к ногам, прошла волна судорог. Казалось она началась с того, что дёрнулись и немного увеличились в размере уши, затем лязгнули челюсти и нижняя раздалась вперёд. Мышцы шеи напряглись, сама она как-то раздулась. Грудь расправилась, плечи стали шире, бицепсы обрели объём и рельефность. Гусиная кожа сменилась волчьим подшёрстком, а потом и серьёзной густой шерстью. Длиной, чуть блестящей серебристой шерстью оборотня. Обычного оборотня средней полосы России.

С трудом не дав себе завыть во всю глотку, Вадим одним рывком перемахнул через ограду мусорки и метнулся к зарослям кустарника во дворе. Тут его увидел дворник, точнее, увидел мелькнувшую тень и привычно, почти беззлобно, выругался по поводу бездомных псов, которых гоняют местные крысы. Его мечтавший о выпивке мозг не уделил должного внимания размерам этой бездомной собаки, дворник продолжил делать вид, что подметает грязный асфальт. Вадим глянул на следы, которые оставлял на размокшей от вчерашнего дождя земле — завтра в соцсетях будут посты про эти следы.

Свобода! Движение — это жизнь! А сколько ощущений! Одни запахи перекрывают всё, что Вадим-человек мог увидеть. Чего стоят тактильные ощущения земли, травы, веток под ногами, а проприоцептивные чувства всех мышц, что так слаженно несут его из двора во двор, поднимают его на деревья, позволяют подняться по почти гладкой стене до третьего этажа и заглянуть в окно ни о чём не подозревающих соседей. Он любил по ночам подглядывать в окна спален, где не закрывали шторы. Свобода в движении!

Однако, у него мало времени, нужно возвращаться. Веселье будет и потом. Нюх его никогда не подводит: даже не нужно задумываться, тело самостоятельно находит дорогу обратно. И вот он опять в своём дворе, где дворник доковылял до другого угла, нашёл там пару пустых бутылок и что-то радостно бормочет. Пусть себе бормочет, и на его улице иногда должен быть праздник. Но что это? Ещё не перепрыгнув через ограду Вадим учуял, что в мусорном углу кто-то есть. Сильно пахнущий, несвеже сильно пахнущий, пахнущий даже не едой. Он тихонько обошёл забор и вошёл как положено через калитку. В баках ковырялся тип противной наружности. И не просто в баках, а в том, за которым Вадим спрятал свои шмотки. Ещё чуть-чуть, буквально десять секунд, и он точно найдёт мешок с надписью «Монетка». Нет!

Беззвучный бросок и одной жизнью в мусорке стало меньше. Острые длинные клыки прирождённого хищника прокусили, практически разорвали горло так, что человек не успел издать ни одного звука, кроме тихого «бульк-бульк». Кровь залила волка, запачкала его чистую красивую шерсть и обдала предостерегающе красным фонтаном два бака и бетонную стену. К счастью, на мешок «Монетка» кровь не попала.

Какие запахи! Вадим не смог удержаться от того, чтобы не глотнуть крови, не оторвать кусок другой мяса. Горячего живого мяса, пусть и отвратительно пахнущего. Давно он так не ел. Как не повезло! Или повезло? Мысли не хотели идти в голову, практически невозможно оторваться от разорванного тела, от которого начинал подниматься пар в остывающем ночном воздухе. Но нужно возвращаться, мелькнула мысль. Как?

Вадим в зубах оттащил пакет в другой угол, облизался и замер. Тихонько рыкнув он встал на задние лапы, которые в этот же момент стали ногами. В этот раз голое человеческое тело не было покрыто гусиной кожей — он источал жар как после бани. Быстро оглядевшись нет ли крови на теле или на мешке, он начал осторожно и методично одеваться, чтобы выглядеть совершенно так же, как до прогулки.

Домой он вернулся уже через пять минут. И тут его все заметили, некоторые впервый раз за вечер. Все забыли, что он был тут же на вечеринке, забыли, кто  встречал их — мутный неинтересный образ в их умах подменился новым, тем, что они запомнят надолго. Красавец с широко расправленными плечами, идущий уверенной, даже немного властной, как подобает золотой молодёжи, походкой, с чуть снисходительной улыбкой на губах. Золотой кулон со стрельцом поблёскивает в такт его широких шагов под расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Его разгорячённое тело так пышет тестостероном, что девушки чувствуют даже с противоположного конца комнаты.

И он видел окружающих совсем иначе, чем полчаса назад. Парни, все без исключения, какие-то серенькие, никчёмные, в чём-то даже смешные — и чего он с ними дружил, задавался Вадим вопросом где-то на самом краю сознания. Зато девочки ничего так, чего он их избегал раньше — это уже не на краю сознания, а на переднем плане. Вон та, вполне секси, сидит так, что не только белые колени видны, но и почти всё выше. А вот та — как она эротично держит бокал и как томно его наклоняет, чтобы отпить красного как кровь вина. И чего это Максим на неё лыбится, а? Шансов у него никаких, раз я пришёл. А вон та, кажется Маша, уже заметила меня и взгляд как у хищницы, которая почуяла сладкую добычу. Ух, хорошо!

Вадим чувствовал целый коктейль гормонов, плескавшихся в его крови. Далеко не только тестостерон, но и серотонин, адреналин, норадреналин, дофамин и целый ряд других, которых не умеет синтезировать человеческое тело. Но умеет создавать тело волка-оборотня. И делает это просто изумительно. Потому у Вадима впереди ещё четыре-пять замечательных часов, когда он будет блистать как на арене, когда ему будут удаваться шутки — над ними будут смеяться, даже если они будут совершенно плоскими — он будет душой компании и мечтой девушек. Он будет королём вечеринки! Любая будет готова отдаться ему по одному только слову. Чем он непременно воспользуется, надо лишь успеть вовремя всё сделать, чтобы остались хорошие воспоминания у обоих, а под утро она сама быстренько выскользнет из спальни, кое-как оденется и побежит домой или в институт. Не заметит, что он опять стал рохлей, нескладёнышем, никому не интересным сутулящимся парнем, похожим на подростка.

где община приобретает неожиданных членов и узнаёт пренеприятнейшее известие.

 

Весенние сумерки в Петербурге разворачиваются долго, потому было решено начать движение уже до заката, до полной темноты. В какой-то мере это даже безопаснее — не нужно включать фонари. Договорились и ночью ими не пользоваться, хотя бы около состава.

Кроме разведчиков, которые ушли утром, выдвинули дополнительный арьергард из четырёх человек на двести-триста метров. Они должны были ещё раз следить за тем, чтобы никто не появился на железнодорожном полотне или рядом с ним. Им разрешили при необходимости включать фонари.

— Если что, конечно, включайте, но они вас будут сильно демаскировать, так что желательно не пользоваться, или светить так, чтобы как можно меньше быть заметными со стороны.

— Надеюсь, никого не будет.

— Я тоже, но всё же. Около шоссе будьте особенно внимательны, думаю, вы его успеете перейти ещё до темноты. Да и мы должны, тут всего три километра.

— Окей, тогда мы выдвигаемся.

Планам не дано было реализоваться: авангард отошёл от стоянки на положенные двести метров и сел отдыхать на рельсы. Сначала долго собирали пожитки, разбросанные по разным уголкам большой стоянки, потом проверяли, что никого не забыли. Главная же причина задержки — после всего этого выяснили, что дрезина не тянет состав, утяжелённый цистерной с горючим.

Марат, единогласно избранный бессменным машинистом, долго крутил различные регуляторы, какие-то ручки, но всё впустую — состав не сдвинулся с места.

— Чёрт с ней! Давайте бросим и поедем уже. — Некоторым не сиделось на месте.

— Нет, давайте попробуем сначала иначе. Самое сложное — это сдёрнуть, сдвинуть с места. Если мы сейчас толкнём состав, как это сделали с цистерной, то дрезина, я надеюсь, сможет не спеша тянуть дальше. Главное нигде не останавливаться.

— И не ехать в горку.

— Ну и это тоже.

— Пулковские высоты…

— Да, действительно перед нами Пулковская обсерватория, но железная дорога обходит её кругом, как раз чтобы не карабкаться вверх и не скатываться вниз. Автомобильная идёт ближе, но что нам до неё. Насколько я помню, тут железка идёт ровно, так что, если стронемся, должны пройти. Толкать придётся на каждой остановке, да, но, судя по тому, как толкнули цистерну, с этим проблем не будет.

— Окей, значит решили. — Как всегда Дмитрий первый переходил к делу. — Распределяемся. Кирилл с Виктором, идите к цистерне, возьмите ещё парочку человек. Игорь с Ваней, на вас второй вагон. Давайте быстрее, чтобы поехать ещё до темноты. Толкать лучше, когда видно, что под ногами.

Буквально за пару минут Дмитрий всех расставил по своим местам, чтобы толкать равномерно. И действительно идея Андрея сработала: в едином порыве состав легко тронулся с места, а затем подключилась дрезина и потихоньку потянула за собой вагончики. Заскучавший авангард поднялся на ноги и никуда не спеша пошёл вперёд.

— На следующей стоянке я посмотрю кое-что в моторе, может быть удастся поднять мощность, чтобы не надо было толкать. — Марат очень переживал, что его детище не осилило дополнительную нагрузку.

— Не волнуйся, так тоже неплохо. — Успокаивал его Андрей, бодрствующий первую ночь на дрезине. — Лишнее развлечение и приложение сил полезно, когда нечем заняться. Это же только ты постоянно занят дрезиной — остальным чем заняться?

Остальные хорошо отдохнули днём, потому не спали. Смотреть по сторонам стало уже нечего, разве что на облачный закат, оставалось только болтать, чем активно и занимались, лишь изредко кто-то шикал на особенно громких.

Так и подъехали к мосту через шоссе и жутковатой автомобильной развязке с окружной дорогой. Одно из крупных шоссе вылетающих из мегаполиса и развязка с окружной и ещё одним новым шоссе — количество связывающих дорог и не подсчитать, где-то даже в три яруса. И по краю этого дорогостроительного шедевра проходит старенькая ветка железной дороги, практически заброшенной, ненужной, если сравнивать с автомобильными дорогами. В прошлом: небольшой состав с общиной был единственным транспортом, пробирающимся дорогами этой развязки в эту ночь. Железная дорога победила. Или нет? Мини-поезд уже пересёк дорогу и начал совершать плавный поворот, когда сзади, со стороны города, раздался шум и вой. Горизонт, где-то в области площади Победы, подсветился белым светом мощных фар. Быстро стало понятно, что вой — это включённые сирены.

— Что-то не нравится мне это светопредставление…

— Да уж, вряд ли это полиция едет, чтобы нас спасти. И не военные с врачами.

— Глуши дрезину! — Крикнул Дмитрий, — убрать весь свет, прячьтесь внутрь или за насыпь. Чтобы никакого движения!

— Дима, я схожу посмотрю с моста. — Андрей не мог совладать с любопытством.

— Возьми с собой двоих. На всякий случай.

— Не стоит. Если заметят, то не поможет, а если я один, меньше шансов засветиться.

— Окей, только сразу возвращайся.

— Да ладно, вы пока толкнёте дрезину, пока разгонитесь. Да и вообще: я даже в темноте хожу быстрее, чем наш поезд тащится.

Дмитрий только махнул рукой — делай как хочешь.

Андрей не пошёл на сам мост, спрятался на небольшой площадке в самом конце насыпи. До шоссе было достаточно близко, чтобы рассмотреть ярко подсвеченные машины.

Автоколонна приближалась быстро и уверенно, видимо не первый раз тут едут. Издалека не разглядеть что за машины, но света они создавали много, задействованы не только стандартные фары, но и дополнительные, в том числе направленные в небо. Понтуются, подумал Андрей, или пытаются замаскировать свой страх — что практически одно и то же. Впереди ехала пара полицейских машин, шикарных лексусов, обвешанных кенгурятником и фарами. Прежние хозяева вряд ли бы одобрили бы такую модификацию машин. За красой полиции ехало три военных грузовика. Их кузова, затянутые брезентом, были полны и явно не людьми. Мародёрствовали по-крупному, мелькнула мысль. Замыкала кортеж пара полицейских машин попроще, кажется, оппеля. Сквозь сирены слышалась музыка и, когда машины проносились под мостом, нестройное пение. Нетрезвое пение, подвёл итог Андрей. Он перешёл мост и проследил куда двинулась автоколонна: машины пошли прямо, а затем их свет двинулся вверх и налево — значит дальше прямо по шоссе. Интересно куда?

— Ну что, насмотрелся?

— Да, весьма познавательно.

— Что увидел?

— Жадность и страх.

— То есть?

— Это крупномасштабные мародёры, которые чувствуют свою силу, но всё равно боятся, хотя должны понимать, что некого им бояться. Ну кроме крыс.

— Может, мы чего-то не знаем и тут две сильные группировки делят территорию?

— Чего её делить-то? Ценности никакой. Нет, если бы была вторая банда равной силы, они бы ехали тихо и без лишнего света. Не так прячась как мы, но и без прожекторов в небо.

— Ладно, не наше это дело, мы тут проездом. — Отметил Дмитрий. — Поехали, а то к утру не успеем даже к Александровке.

— Не наше дело, конечно… хотя, кто его знает. — В сторону сказал Андрей ни к кому не обращаясь. Никто этих слов и не заметил.

…

Решили в Александровской на дневку не останавливаться. Ничего интересного там нет: пара небольших продуктовых в пешей доступности да вокзал, где можно поспать. Были мнения, что там могут оказаться выжившие, которых можно будет пригласить к себе, но его отклонили: если кто и выжил, то он либо уехал куда-нибудь, где можно достать еды, либо имеет прочное хозяйство, где спокойно до сих пор живёт, и его будет не заманить на пустое место, где они ещё только собираются разворачиваться. Вот когда у них в Гатчине что-то будет, хозяйство будет расти и развиваться, тогда да, будет чем заманивать этих кулаков к себе, а пока пусть живут как жили — себе дороже с ними связываться, у каждого ружьё.

Остановку сделали в полях, когда начало светать. Разбили лагерь рядом с полотном и все занялись своими делами: кто готовил еду на кострах, кто чистил одежду и кровати, кто просто спал. Разведчики прошли чуть дальше, чем проехал состав, но уже вернулись, чтобы смениться. Полный покой, спокойствие — кругом поля, никого нет, никому нет дела до небольшой группы людей, расположившихся на дневной отдых.

Андрей успел немного поспать, когда ночью вернулся в вагон и, найдя посапывающую во сне Миру, забрался к ней под одеяло. Потому, после сытного завтрака, ему очень хотелось пройтись. Давно у него не было возможности походить по природе не оглядываясь по сторонам, не беспокоясь ни о чём. Слева по ходу поезда он заметил какие-то постройки вдали. Не то домики, не то хозпостройки. Идти по весеннему полю было легко и минут за пятнадцать он дошёл до подобия дороги. Оказалось, что это даже не деревня, ему сначала даже не удалось разобраться, куда же он попал.

Какие-то огороженные участки с небольшими домиками, похожими на сарайчики. Несколько домов. Длинные краснокирпичные одноэтажные строения, похожие на… точно! Похожие на коровью ферму! Коровники это, вот что. Но огороженные куски поля не похожи на выпасы коров. Да и коровник выглядит как давно заброшенный, во всяком случае, ближайший. А вот и реклама: продажа баранины. Вряд ли сейчас тут можно купить свежее мясо, но вдруг выжили бараны. Маловероятно, но нужно проверить.

Баранов не нашлось, зато нашёлся конный клуб «Дар», стоящий чуть дальше от железной дороги, занимающий один из коровников прежнего совхоза. Вот оно что, подумал Андрей, вот чьи это огороженные поля с домиками — это для лошадей, а не для коров. Небольшое стойло в центре большого круга, где ездили на лошади. Объезжали или просто катались.

Пройдя между зданиями, от которых всё ещё плохо пахло, он увидел ещё несколько загонов, а за ними небольшой зеленеющий лесок вокруг речушки. И в деревьях было какое-то движение. Он присмотрелся. Лошади! Три или четыре лошади старательно общипывали совсем ещё молодые листики. Андрей подошёл чуть ближе и разглядел, что они совсем худые, кости так и торчат. Надо их взять с собой, что им тут делать. Но как, я не слишком умею обращаться с лошадьми, команд не знаю. А что если в клубе остались запасы овса или ещё какого-нибудь корма. Их можно будет приманить, накинуть уздечку, или как это называется. Маня едой довести до состава, а там мне помогут, должны найтись люди, умеющие обращаться с лошадьми.

Он бросился в соседние здания. Успех пришёл, когда он осматривал кладовки во втором корпусе, доме новой постройки, где, видимо, была администрация клуба. Целый мешок с зерном, правда слегка отмокшим, но не сильно заплесневевшим. Андрей решил не связывать лошадей, так как не знал как правильно это делать. Просто подошёл ближе к деревьям у реки и показал лошадям в руке овёс. Лошади ещё помнили людей и потому быстро подошли и начали есть с руки, отталкивая друг друга. Когда Андрею удалось понемногу покормить каждое животное, он убрал руку и, потряхивая мешком с зерном, пошёл в сторону железной дороги. Лошади пошли за ним, иногда тыкая мордами ему в плечо.

…

Четверо коней пришлись по душе всем в общине: их тут же окружили, гладили, ласкали, старались покормить с рук хоть чем-нибудь — многое из того, что было у людей не понравилось лошадям, жаль, что нет яблок, сожалели вокруг, но сахарные кубики пошли хорошо. Развлечение получилось отличное.

— Хорошо, что две кобылки, надеюсь, удастся их развести.

— Даааа… можно будет пахать, как в старые добрые времена.

— Устроить конную почтовую службу, без связи большое общество не построить.

— Всё это можно сделать, но сначала нужно сделать так, чтобы эти хотя бы выжили. — Вмешался Андрей. — Так ты, Ваня, взял бы десять человек и сходил бы в конный клуб. Обыщите там всё, возьмите всё, что плохо лежит. Особенно нужен корм для лошадей. Ну и сёдла, хотя бы четыре, и всякое обмундирование. Кто-нибудь умеет обращаться с лошадьми? — Несколько утвердительных ответов. — Сходите, подберите, что требуется для езды верхом на этих лошадках, когда они отъедятся и наберутся сил.

Большая часть любителей лошадей ушла и им, лошадям, удалось вырваться из удушающего круга людей. Сахар решили им больше не давать, так что они отправились к кустам, выросшим близ железнодорожного полотна, пытаться забить желудок мелкими, но свежими, не то что еда людей, листиками.

Андрей не пошёл снова в поля, он забрался на одну из лежанок на платформе, которая шла сразу за дрезиной, чтобы поспать немного. Уже закрыв глаза он почувствовал чьё-то горячее дыхание около уха.

— Нет у меня больше зерна, не проси. — В ответ раздалось тихое ржание и его осторожно толкнули в плечо.

— Дай мне поспать, хорошо? — Лошадь не согласилась и снова мягко толкнула его мордой. — Нет у меня еды для тебя. Что ж ты хочешь? — И тут он догадался.

Трудно сказать, можно ли понять, когда у лошади довольное выражение лица, специалисты, наверное, понимают, но Андрей даже не открывая глаз понял, что угадал и минут через пять был оставлен в покое. Правда всё то время, что он спал, до момента, когда его позвали есть, эта лошадь почему-то так и не отошла от него.

…

Когда начало смеркаться, состав был уже собран, лошади накормлены найденным зерном, все были готовы отправляться. Ночной переход обещал быть простым: весь путь дорога шла прямо, без существенных ответвлений, без больших мостов, только в одном месте новое шоссе шло над железной дорогой, так что сложных стрелок, которые всегда портили жизнь, не ожидалось.

Проверив, что ничего не забыли, Дмитрий отдал команду выдвигаться. Шестеро добровольцев пошли за поездом, чтобы не торопясь вести лошадей по шпалам. Появление этих друзей человека развеселило людей, дало им дополнительную надежду на то, что жизнь не кончилась, что всё ещё можно восстановить. Потому сумерки заполнялись разговорами, мечтами, фантазиями и воспоминаниями о лошадях. Люди были заняты делом, не скучали, а скука — опасный враг в таких поездках. Так что сложилось всё удачно, думал Андрей.

Дрезина медленно тянула состав, утяжелённый цистерной, Марату требовалось лишь одним глазом следить за механизмами, что позволяло наслаждаться неполной тишиной весенней ночи, наполненной невидимой деятельностью птиц, неявным раскрытием деревьев и кустарников, тайной жизнью придорожных канав. Он даже тихонько насвистывал, надеясь, что птицы услышат и прилетят к нему на дрезину.

Почти вся ночь прошла тихо и спокойно, поезд проехал около тринадцати километров, когда впереди, там, где шёл авангард, раздался какой-то шум. В тот же миг, Марат, по команде Дмитрия, вырубил дизель, дрезина дёрнулась и тут же остановилась. Впереди на путях замелькали огни фонарей.

— Кажется, это наши.

— Разведчики вернулись, не к добру это…

— Кого-то встретили?

— Пути заняты поездом?

— Или какой-нибудь мост развалился…

— Тихо вы, сплетники, давайте выясним, что там.

Действительно это возвращались разведчики, но не всей группой, только семеро. Авангард хотел было тоже послушать, что случилось, но их отослали обратно. Главным в этот раз был Виктор, чему Андрей обрадовался, так как он мог обстоятельно всё объяснить. Все собрались на полотне между платформой и первым вагоном, самом удобном месте, где больше всего людей могли бы слышать рассказчика без необходимости повышать голос. Нетерпение росло.

— Что там? Рассказывайте уже!

— Мы спокойно дошли до Татьянино, как вы знаете, это уже Гатчина, всё было в порядке, пути целы, пусты, мусора практически нет — никаких проблем в целом. Как договорились, мы там остановились, но солнце ещё не село и я решил, взяв троих добровольцев, дойти до Гатчины-Варшавской — там совсем небольшой перегон, но место уже другое, не новостройки, а парки начинаются, исторический центр. Дошли мы уже затемно, но это усилило впечатление. Огни, много огней. Костры, электрический свет фар. На вокзальной площади, между железной дорогой и парком. И много людей. Все в коже. С железными бляшками, как байкеры или металлисты — не знаю, как точно. С машинами, музыкой. И оружием. Их там реально много. Я оставил там трёх дозорных наблюдать и вернулся обратно, чтобы вас предупредить. Нам не проехать. Гатчина занята.

 

Обсуждения тут.

где еда, воспоминания и дождь смешиваются в уютный послеобеденный сон.

 

— Андрееей! — Кто-то кричал, перебегая железнодорожное полотно.

Вечером, как и планировалось, группа расположилась на отдых на станции Предпортовая, в тени шаровидных крон ив, растущих вокруг железнодорожных путей. Не сказать, что день пути выдался сложным, но спали в первую ночь вне дома все крепко, на следующий день позволили себе расслабиться — впервые за три дня. Все, кроме десяти человек авангарда, которые вышли вперёд и должны были за день пройти до Александровской или Кондакопшино, то есть пройти 13-18 километров. Андрей, когда услышал зов, сидел, оперевшись на иву спиной, и в сотый раз изучал карту маршрута, заучивая каждую деталь.

— Андрей! — Звал Ваня и вприпрыжку бежал через рельсы. — Мы там, это, цистерну дизеля нашли. Да ещё так удобно стоящую, что можно отцепить.

— Мы с Иваном Ильичом работали на дизеле… — Андрей тут же вспомнил Пелевина. — Предлагаешь сп… взять себе?

— Она последней в составе стоит, ребята уже, это, начали отцеплять.

— Потянем ли?

— Ну не оставлять же!

— А что, боитесь, что кто-то другой заберёт? Пошли глянем.

На Предпортовой располагался мощный пучок железнодорожных путей — отстойник для составов, приходивших на заводы. Они, грузовые поезда по 20-30 вагонов, и сейчас стояли на запасных путях, но сдвинуть их было нечем, так как старых дизелей тут не осталось, лишь электровозы блестели своими бесполезными боками. Если же цистерна стояла последней, то оставалась надежда, что удастся её вытолкать или подвезти дрезину. Полная цистерна — этого топлива дрезине хватит на много месяцев, можно изъездить всю округу по два раза. Можно будет забыть вопрос о том, как найти дизель.

Вокруг цистерны суетилось, довольно бестолково пять мужиков, и только Кирилл со знанием дела боролся с запором автосцепки вагонов. Когда Андрей дошёл до места, вопрос оказался уже решённым — дело осталось за малым, всего-то толкнуть махину под сто тонн весом. Состав был длиннющий со специальными длинными платформами для перевозки рельсов, встречались и обычные платформы с кучами костылей и горами шпал, в самом начале поезда, очень далеко, перед самым паровозом, виднелось несколько вагонов. И только последней шла цистерна, видимо для каких-то внутренних нужд железнодорожников.

— Привет! Чуешь, что мы нашли? Хоть залейся.

— Привет. Предпочитаю заливать в себя что-нибудь вкуснее. Полная?

— Да, похоже это состав с того завода, — Кирилл махнул рукой назад и налево, на ту сторону путей. — Там что-то связанное с железной дорогой. Рельсы делают, что ли. Видимо подготовили поезд к отправке, но не успели воспользоваться. Эх, забрать бы его целиком, можно было бы в любом месте новый путь сделать, например, до нашей будущей усадьбы.

— Да, составчик симпатичный, но пока возьмём только цистерну. Если сможем.

— Смóгем! Ты, это, видел вооон там вагоны? — Он показал на другой конец поезда. — Мы, это, их ещё не вскрывали, но думаем, что там, это, спальные вагоны, для железнодорожников. Ну, это, чтобы им было где жить во время работы.

— Резонно, но пока не вскрывайте, всё равно не сможем забрать.

— Не волнуйся, Андрей, не будем, других дел хватит. — Кирилл успел подружиться со всеми общинниками. — Поможешь толкнуть, чтобы не гонять дрезину?

— Думаю, впятером не справимся. Надо ещё парней звать.

— Слабак, да? — Усмехнулся Кирилл, но послал младшего, который с удовольствием работал мальчиком на побегушках, собирать мужчин.

Дмитрий разрулил ситуацию быстро. Он согнал и построил всю рабочую силу, которая разбрелась по округе, и погнал толкать цистерну. К счастью, она стояла на ближайших путях, совсем рядом соединяющихся с основной веткой, где стоял мини-состав с дрезиной. Достаточно подтолкнуть назад, дать прокатиться метров четыреста, а затем переключить стрелку и толкнуть в обратном направлении, но не слишком сильно — чтобы не врезалась с разгона в вагон.

— Навались! На счёт три! Раз! Два! Три!

Много молодёжи, а она увлекающаяся, нужно же показать силу, давно не было таких хороших поводов. Цистерна скрипнула заспанными осями и тронулась с места.

— Погодь! Не разгоняйте слишком сильно, а то потом не остановим!

— Да мы же слегка, только размялись.

— Тормозить тогда сами будете. Догоняй её!

— Стрелку прошла! Больше не надо разгонять… Да куда же это вы!

— Ща обратно на завод её затолкаете — тормозите.

— Ну вот опять торопитесь! Не надо обратно, стрелку же ещё не переключили.

— Может вы просто цистерну поднимете и переставите куда надо, а? Раз у вас силы слишком много.

Закончилось всё успешно, под радостные аплодисменты женской части общины. Герои остались довольны, руководители — не очень. После разминки решили устроить обед и все разошлись к своим кострам.

И тут, наконец-то, испортилась погода — начался весенний дождь. Сначала он был мелкий, несерьёзный и некоторые решили не обращать на него внимания. Андрей же попал в группу, которая хотела уюта и сразу же переселилась в пустой вагон из состава, стоящего на ближайших путях. В центре постелили несколько листов железа и развели большой костёр, благо досок и прочих дров было в избытке. Очень вовремя они ушли: морось перешла в полноценный умывающий весенний дождь. Под ним не холодно, но варить обед неудобно.

Когда к потолку на длинных цепях подвесили два больших котла — для супа и для чая, — все расселись прямо на полу, развесили вещи для просушки, занялись своими мелкими делами, и стало очень уютно: дождь умиротворяюще стучал по железу крыши, костёр давал приятное тепло, отгоняющее промозглость питерского дождя, которая есть в любое время года. Да и быстро распространяющиеся ароматы супа тоже поднимали настроение и создавали домашнюю атмосферу.

— Как хорошо, что дождь начался только сейчас!

— Да, он очень вовремя.

— Если бы он зарядил, когда мы возились со стрелками, было бы совсем не так приятно, как сейчас.

— Да, да! Пусть сейчас льёт! Пусть весь сейчас выльется, а ночью опять будет сухо! — Молодая пухленькая девушка очень переживала о будущем ночном переходе.

— Интересно, как там авангард поживает. Не смыло бы.

— Не смоет, они мужики крепкие. И вообще: под таким дождём приятно погулять. Снять обувь и по тёплому асфальту…

— Проснись! Какой тёплый асфальт! Такое бывает только в августе, сейчас у тебя ноги моментально замёрзнут. Да и где тут асфальт? Видела тутошнюю дорогу — яма на яме и ямой погоняет.

— Да ладно, тебе. Немного пробежаться можно и тут.

— Давай, беги, я посмотрю. Только лучше беги сразу до аптечки, чтобы потом тебя долго не лечить.

Действительно, хорошо, что только сейчас пошёл, подумал Андрей, начинать путешествие под дождём, может быть, и хорошая примета, но лучше без него. Его мысли сразу же обернулись к прошлому: рельсы шли в основном мимо заводов, ТЭЦ, задов гаражей и прочих глухих заборов, где и раньше было пусто и грязно — мало что изменилось. Много сложных стрелок замедляли движение, но позволяли осмотреться, пройтись вдоль рельс, заглянуть в щели заборов. Только две большие дороги, которые они пересекли, особенно вторая, через которую переехали по мосту, поразили практически всех. Идёшь по мосту, а внизу широченная прямая дорога и все полосы пустые, только несколько машин брошены на обочине да пара автомобилей остались прямо посередине полосы — явно попали в ДТП и их никто не убрал. Да ещё одна машина врезалась в столб освещения, водительская дверь открыта. И ветер, вечный питерский вечер, гонит мусор по бесконечной полосе асфальта.

— Андрей! Где твоя миска?

Пора отвлекаться от мыслей и обедать. Мира уже нашла его миску и принесла ему полную дымящегося густого супа, осторожно держа через край кофты. Первое и второе в одном. Только десерт отдельно, если будет.

— Спасибо. Ты тут сядешь?

— Нет, тут дует, я хочу поближе к костру. Приходи к нам, у нас весело. Байки рассказывают.

— Ладно, сейчас приду. — Сказал Андрей, взял миску и пересел ближе к компании, которая в этот момент над чем-то громко смеялась. — Дайте место начальнику!

…

Большая кружка крепкого сладкого чая — что может лучше завершить походный обед, любую походную еду. Андрей снова отсел от компании, которая частично ушла вглубь вагона, где можно вздремнуть, частично осталась жарить просроченные сосиски и ветчину. Андрею же нравилось сидеть скрестив ноги около самой двери и смотреть как дождь умывает постпандемический мир. Настроение изменилось: с  бодро-активно-радостного переключилось на спокойно-романтически-радостное. Спокойная радость — самая устойчивая и приятная для ума и тела, в ней можно находиться очень долго. Особенно, когда дождь вот так вот бьёт по молодым ивовым листикам, образует большие лужи и пускает по ним огромные пузыри, а в теле ощущается приятная тяжесть и теплота вкусного и сытного супа. И ближайшие часы никуда не нужно идти, принимать решения, командовать людьми.

— Оль, передай, пожалуйста, мне ещё тех сосысочэг. Они хорошо зашли. — Сказали у Андрея за спиной и путь его мысли снова провалился в прошлое.

Оленька. Любимая Оленька. Как хорошо мы гуляли по городу, правда ты не любила вот такие дожди, предпочитала прятаться от них в кафе и пить кофе. Ты помнишь, как мы сидели в «Coffeeshop» на Невском? Кажется, мы туда зашли после кино — совершенно не важно какого, не помню, как не вспоминай, даже в каком кинотеатре не отложилось в памяти. Почему я вспомнил? Ведь в тот день не было дождя, светило солнце, кажется, не летнее, но уже согревающее. Весна или осень… Почему мне сейчас вспомнился именно этот момент? И то как я заказал для тебя «киндерсюрприз». И твою радость его открывания. Хотя ты вечно обижалась, что я обращаюсь с тобой как с ребёнком. Но как ещё было обращаться? Если бы ты сейчас была тут, со мной в этом вагоне, я бы поступал точно так же: завернул бы тебя в одеяло или два — ты вечно мёрзла, проверил бы, что ты сидишь достаточно близко к костру, что тебе хватает горячего чая… Если бы…

Вот даже не могу вспомнить, гуляли мы когда-нибудь с тобой под дождём? В мороз да, было дело, в снежки иногда играли, но только если не очень холодно. И в любом случае, всегда приходилось тебя отпаивать большой порцией кофе после снежной прогулки. А под дождём? Кажется, нет, только если шли куда-то, но не гуляли. И сейчас ты бы не пошла гулять, даже в дождевике. Если бы…

Когда Андрей вышел из больницы, её уже не было. Она ухаживала за его мамой и, как обычно, не берегла себя — обе заразились где-то и быстро сгорели. Только тётю, мамину сестру, он успел застать — в соседней больнице, но к ней не пускали, видел только через стекло, успел помахать рукой. Ответом послужила слабая улыбка умирающего. Так что до пандемии у него была семья, родственники, а после — не осталось ничего. Семья прошла как прошла, как пройдёт это весенний дождь, который смывает следы прошлой жизни.

Оленька. Как бы ты видела бы этот мир после пандемии, как бы приспособилась к нему? Чем бы занималась, ведь твоя профессия, и даже во множественном числе — профессии, остались в прошлом. Пройдёт ещё много времени до того как хотя бы одна из них стала востребована. Думаю, ты бы нашла куда себя применить: пока вокруг есть люди, ты не будешь сидеть на месте, твоя экстравертность найдёт выход в любом случае.

— Ты тут не замёрз, милый? — Это незаметно подошла Мира и накинула на застывшего Андрея плед, ещё хранивший тепло костра.

— Нет, спасибо, тигрёнок. — Она накинула дождевик и ловко спрыгнула на железнодорожное полотно.

Зато теперь Мира и она приносит мне плед, а не я ей. Жизнь кончилась — да здравствует жизнь! Они такие разные, но обе чем-то цепляют, не знаю чем, но так, что устоять невозможно. Может быть не только они? И до Оленьки у меня были увлечения — всех помню и время ничего не поменяло, чувства как были, так и остались, только детали забылись за ненужностью. Кого бы я предпочёл, если бы был выбор между Оленькой и Мирой? Если бы они обе были где-то рядом одновременно. Нет, выбора бы не было, только иллюзия выбора, как это часто бывает. Но всё же, кого? Выбирать… Ту, кто была бы первой, Оленьку, если исходить из того, что я её встретил и женился раньше. Уйти от неё? Нет, и не было никогда повода. Изменять? Нет, так как нельзя её обманывать, даже если захочется. Зачем жить вместе и обманывать? Как вообще можно обманывать человека, который рядом с тобой. Как можно не заметить, что тебя обманывают? Эх… Мира… Кстати, я так и не спросил, это её полное имя или нет.

— Эй, ты! — В спину прилетело что-то длинное и мягкое. — Философ, присоединяйся к нам, мы тут шикарнейшие сосиски едим, и тебе парочку оставили.

— Сосиски, значит, едите, — Андрей обернулся и скептически оглядел компанию. — Салааги! Кто же их так жарит. И вообще, что это за еда у костра такая. Вот бы картошки да в угольках…

— Размечтался!

— Не согласен! Категорически, не согласен. Вот если бы я сказал, двигайся, ты, — он бедром подвинул ближайшего соседа у костра, — и налейте, вообще-то, мне чая, а то зовут и чаю не наливают, что за гостеприимство.

— Так что тебе нужно было сказать, чтобы размечтаться?

— А, да. Вот если бы я сказал: вот бы зелёных кедровых шишек…

— Шишки-то тебе зачем? — Люди засмеялись в полный голос.

— Эй, вы, там! Можно потише, мы тут спать пытаемся, между прочим.

— Звиняйте!

— Так шишки зачем? — Почти шепотом повторили вопрос. Интонация заставила снова покатиться от хохота, зажимая рот руками.

— Дураки, вы! Не те шишки. Кедровые, то есть сосны сибирской, той, что даёт кедровые орешки. Знаете же — не в том возрасте, вроде, чтобы не знать, что это такое. Вот нашим детям уже придётся объяснять, если не отмигрируем в Сибирь.

— Не хотелось бы, лучше вы к нам. Но давай, не отвлекайся, рассказывай. Про свои… — Решил не продолжать, чтобы зайтись хохотом.

— Ничего вы не понимаете. Знали бы вы какой это кайф: залезть на сосну — вот только не надо этого вашего хи-хи — сорвать пяток шишек. Они ещё зелёные, твёрдые как сама сосна, все в липкой смоле. А потом разложить по консервным банкам, залить водой и поставить в костёр, прямо на угли. Дать повариться с полчаса — они становятся мягкими и можно лущить как белка это делает. Хоть это-то знаете? Снимаешь чешуйку за чешуйкой, а там орешки — они ещё неспелые, потому без твёрдой оболочки, не нужно чистить, так ешь. Ну прямо как семечки: вроде и не еда, больше времени чистишь, чем ешь, но оторваться совершенно невозможно.

— Вот заливает! Давайте еловые шишки так есть — проверим.

— Не получится. У наших елок и сосен слишком мелкие семена, там есть нечего. Ну разве что ты белка. Пока, есть хвост?

— Да пошёл ты!

— И пойду — спать. И вам советую. Нам всю ночь идти, так что: после сытного обеда полагается поспать.

— А руки вытирать?

— Это тоже можно, но тут кто быстрее успеет…

…

Постепенно народ затих. Все группы спрятались по своим норам и уснули неглубоким снов, в котором один глаз и соответствующее полушарие продолжает следить — привычка сформировавшаяся в первые месяцы после пандемии. Если бы можно было пролететь над лагерем на квадрокоптере, то мы бы увидели, как люди спят вповалку на полах вагонов, в брошенном автобусе, на столах в ближайшем цеху. Кто в одиночку, кто парами, укрывшись сверху одним на двоих дополнительным одеялом, а кто и всей семьёй с детьми — спрятав последних посередине, подстелив ещё одно одеяло, чтобы маленькие тела не замёрзли на холодном полу заброшенных зданий и вагонов. Относительно спокойный, сытый сон посреди мёртвой пустыни.

Только пятеро дозорных в многоразовых дождевиках обходили лагерь по периметру. Просто так, на всякий случай.

 

Обсуждения тут.

«— Май ай хэв фифти граммс оф коньяк, плиз.

— Может сразу стольничек?

— Наливай!»

Эта сцена из фильма «О чём говорят мужчины» не выходила у Максима из головы. И он соглашался на все сто пятьдесят. Последний раз он это сделал в пустом баре на углу Литейного и какой-то небольшой улочки, то ли Некрасова, то ли Жуковского. Непринципиально. Выпив без закуски, если не считать ломтик лимона, он вышел под питерский дождь.

Погода была идеальна, именно такая, какую любил Максим: дождь, но не ливень, мокро, но не холодно. Правильная куртка с капюшоном, водоустойчивые ботинки и можно шляться от бара к бару, выпивая, но не напиваясь — каждый выход под дождь предательски отрезвлял, но сидеть на одном месте Максим не мог. Потому в эту ночь повторялся уже пятый или шестой цикл выпивки — точный подсчёт никто не вёл.

— Вот это просто так, прихоть природы? — он попытался посмотреть на небо, но вода тут же залила линзы очков. — Или всё же нет…

Максим не мог заснуть и всё бродил по проспектам, улицам и улочкам Петербурга. Казалось бы, всё у него было хорошо, но внутри его мучил вопрос, проблема, решение которой он не видел, не мог представить. Не пытался он найти его и под дождём, нет, он не был столь наивен, просто он не мог выносить сидение в баре или лежание дома в кровати, когда ночь за окном, все порядочные люди спят и лишь к нему не идёт сон. Он бежал, петляя как заяц, бежал, на самом деле, от самого себя. Он знал, что это самое последнее дело, но и, каким-то задним умом или, наоборот, интуицией, понимал, что это действительно последнее, больше ему нечего делать.

Выйдя по Фонтанке, Максим спустился к воде, чтобы хоть немного спрятаться от ветра. Спустился к воде по воде, мокрым камням ступеней, под водой дождя. А вокруг никого, ни единого человека или машины — тоже идеально.

Нева отражала ничего. Мелкий, но густой дождь дробил всю поверхность реки и создавал копию действительности — неповторимая неподражаемость, неотличимая одна от другой. Максим, грея руки в карманах, смотрел на воду и на другой берег, размываемых струями дождя.

В карманы натекло воды, нужно было идти дальше. Максим застегнул карманы и постарался сильнее втянуть руки в рукава тонкой куртки. Вот, мелькнула мысль, вот есть же, что-то неидеальное: руки мёрзнут, потому, что забыл перчатки, в карманы затекает — что дождь идеальный. Или не идеальный? Максимально приближённый к идеалу, насколько это возможно в нашей местности. Нет, надо ещё раз накатить, может, наконец, поможет.

Он развернулся спиной к неповторимой и сейчас никому не нужной Неве и пошёл к Марсовому полю. Здесь тоже никого не было, любителей экстремального ночного отдыха не наблюдалось, полиции — тоже. Последний факт родил активность около вечного огня: два бомжа то ли грелись, то ли что-то грели в самом центре захоронения. Максим подошёл к ним и напугал: шорох дождя по песку дорожек заглушил его шаги, а двое мужчин были слишком увлечены делом и не оглядывались, не боясь полиции по такой погоде. Они жарили те куски еды, что сумели украсть, стянуть или выклянчить за день. Добыча вышла не ахти, потому они вовсю старались максимально экономно её приготовить.

— Ты не из этих? — Начало разговора было боязливым.

— Нет, я не из этих. И не из тех. Сам по себе. Можно руки погреть, замёрзли?

— Эт можно, огонь общий. — Сказал один, осторожно отодвигая шампур с парой кусочков хлеба и половинкой помидора подальше от Максима.

— Эх, выпить у вас, конечно же, нет.

— Откуда… — Вздохнул тот, что постарше.

Определить их возраст можно было бы только после хорошей ванны, причём непременно — «сколько угодно горячей воды», но один выглядел лет на пятьдесят пять, а второй — на сорок. Скорее всего, им было минимум на десяток лет меньше.

— Откуда, — как бы для себя повторил старший, — но тут рядом есть место, где даже ночью продают.

Последнее было сказано с намёком и надеждой. Достаточно прозрачно и в какой-то мере соблазнительно. Потому уже через двадцать минут, когда дождь перешёл в морось, Максим вернулся к вечному огню с пакетом. С первой бутылкой портвейна ушли все сосиски, с большим опытом и профессионализмом пожаренные с сыром и хлебом. Вторую бутылку ушли пить в угол каменного ограждения под самодельный навес, сделанный из каких-то тряпок и верёвок за две минуты.

— Ты чего ночью блуждаешь? — Ещё в середине первой бутылки они твёрдо перешли на «ты», твёрже, чем стояли на ногах к её концу. Бомжам портвейн вылился на голодный желудок, но на Максима он опять не подействовал. — Ночевать негде?

— Не спится. — Вдохнув первый раз всей грудью в их импровизированном убежище, Максим потерял уверенность, что сделал правильно согласившись на него. Про мыло при мытье обязательно не забыть. Чтоб его, министра-администратора.

— Не спится… и мне б не спиться. — Продолжил тот, что помоложе, открывая третью бутылку. Максим на него слегка удивлённо посмотрел. — Не удивляйся, не всегда я был вот таким, раньше, бывало, тоже музыку слушал. И не в дешёвеньком плеере, а хороший музыкальный центр у меня был.

— Ты вроде парень прилично одетый, с деньгами, а сидишь тут с нами и пьешь такое замечательное вино. Почему? — Продолжал любопытствовать старший, передавая по кругу бутылку.

Максим задумался сразу над двумя вещами: стоит ли пить из горла после того, как к нему приложились эти двое, и как ответить на вопрос. К удивлению, смесь вина и горячих сосисок с сыром и хлебом сделали своё дело, в голове стало как-то легче. И пить из бутылки тоже стало легче, брезгливость несколько отступила, куда-то под ёлки. Если всё так идеально, то и бояться заразиться от бомжей не нужно — мелькнула мысль, давшая решение с ответом.

— Не могу заснуть. Как можно заснуть, когда не осталось мечты? Когда больше некуда стремиться?

— Когда больше нет подростковой мечты, что ты будешь делать с жизнью своей. — Младший тут же подобрал цитату к месту.

— Да, примерно так. Представьте, что всё, что вы придумывали, о чём мечтали, стало реальностью. Вы всё ещё можете придумывать, фантазия никуда не делась, она даже стала лучше, сильнее, адаптивнее, но… ничего не интересно. Всё важное, о чём хочется выдумывать, уже тут, только руку протяни. То есть вроде всё хорошо, но…

— Но тянет ночью под дождём выпить с бомжами у вечного огня. — Невесело усмехнулся старший.

— Дождь уже закончился. — Вставил младший.

— Но чего-то не хватает. — Максима понесло, прорвало внутреннюю плотину и ему хотелось выговориться, излить мысли хоть кому-то, сейчас его устроила бы даже старая ива. — Всё, что хочу, есть… может меньше стал хотеть? Понял бренность бытия? Да нет, вроде, хотя… Но вот дождь. Он весь вечер и всю ночь меня преследует. Вы на него посмотрите! Когда хотелось шататься по улицам — лил дождь, именно такой как надо, не больше не меньше. Когда собрался жарить сосиски — он бы мешал, потому осталась одна морось. А сейчас уже всё равно, открываю следующую бутылку. То есть даже о такой мелочи как погода не помечтать. Вот как так?

— У каждого свои проблемы. — Веско заметил старший.

— Да, конечно. Стандартная фраза. Если бы я был на твоём месте — из того разряда. Будете?

— Спрашиваешь! — Младший потянулся к бутылке.

— Но кое-что в этом есть. — Максим даже задумался. Мысли неохотно ворочались в мозгу залитом алкоголем и забитом запахами заношенной одежды и таких же тел. — У каждого свои проблемы… А ведь ты прав!

— Да не кричи ты так, мёртвых разбудишь.

—- Ты прав, — Максим продолжил совсем шёпотом, — прав. Да, я не мечтаю о встрече с девушками, которые будут вешаться мне на шею, о деньгах, сказочным образом падающих с неба, о лёгких победах в войнах над многочисленными врагами, но я же мечтаю, у меня же есть желания, ещё неудовлетворённые желания!

— Эт какие? — Младший был весьма удивлён.

— Я только сейчас понял: я мечтаю о том, чтобы желание выдумывать, фантазировать вернулось. Это важнее миллионов долларов и миллионов самых сексуальных девушек. И это то, чего нет в моём идеальном мире! Как же это реализовать-то?

— Так как, что тут за шапито? — Внезапно раздался суровый голос откуда-то извне уютного пространства под убогим пологом.

Дождь кончился, но начались полицейские. Уже не узнать, услышали ли они возгласы Максима, или увидели укрытие, или опыт привёл их к вечному огню, но как бы то ни было, когда собутыльники выглянули наружу, то увидели тоже троих — полицейский патруль с дубинками в руках. Говоривший постукивал ею по руке.

— Всё ясно. Распитие спиртных напитков, на огне что-нибудь жарили, надеюсь, не утку. Уже этого достаточно.

— Двоих я знаю, — заговорил полицейский, что стоял по правую руку главного, — а с третьим, тем, что приличнее одет, не знаком.

— Ничего, я тебе дам возможность познакомиться.

где приходят крысы, а люди уезжают.

 

Вот и настал долгожданный радостный день. Правда радость получилась смазанной, радость с опаской, с оглядкой. День отъезда сильно испортили крысы. Много, очень много крыс.

Они не только успели размножиться, но и выесть запасы в хранилищах, хлебозаводах и прочих сытных местах. Там они обжирались и усиленно плодились, но хорошие деньки всегда заканчиваются, и стаи стали подъедать остатки в других местах, охотиться на всё, что хоть немного напоминало еду. Серая река вылилась на улицы, серые волны захлёстывали парадные, магазины, проглатывали машины, а затем река выплёвывала, отходя оставляла на берегу, опустошённое пространство. Не оставалось ничего, вплоть до обивок автомобильных кресел. На кухнях крысы находили каждую засохшую крошку, каждый пакетик чая в мусорном ведре, прогрызали стенки шкафов и резиновые прокладки холодильников. Собаки, кошки — любые животные, которые не успевали убежать, пропадали бесследно, даже костей не оставалось.

За два дня до намеченного отъезда серая волна крыс докатилась до окраин и квартала, где обитала община. Они оказались к этому не готовы. Люди ожидали нападение, но в роли бандитов видели людей, уже привычного врага, которому умели давать ответ. Агрессивное, но мягко-давящее нападение крыс оказалось неожиданностью, к которой никто не был готов. Думали, что стычки будут яростными, но короткими, готовились к открытому бою, а не к затяжной партизанской войне. Планировали дистанционный бой, на расстоянии выстрела или хотя бы взмаха мачете, а получили сражение на собственной обуви и под собственной одеждой.

Крысы пришли откуда-то с востока, из-за гаражей, от железной дороги. Там, в гаражных кооперативах, наверное, тоже было много вкусного, особенно если крысы с голоду начали пить моторное масло и есть кожзам кресел. Люди давно не ходили по гаражам, так как почти с самого начала пандемии эта территория перешла под власть диких собак, которые до этого были сторожевыми. Неизвестно кто первый заметил крыс, сначала этому не придали значения — мало ли бегают, не первый раз, хотя с тех пор, как от трупов в соседних подвалах не осталось ничего, кроме костей, они стали реже появляться. Кто-то заметил одну крысу, другой — парочку, третий сначала двух, потом ещё двух — и решил, что это одни и те же. Однако к вечеру стало ясно, что не одни и те же, что крыс десятки. Наверное, стая пробегает мимо, подумали перед сном и махнули рукой: закройте покрепче двери, чтобы не добрались до наших запасов и спите спокойно.

Спокойно спать удалось примерно до двух ночи: в главном здании, той самой «крепости», бизнес-центре, откуда росла община, проснулись от странных звуков, не то лая, не то воя, не то скуления. Какие-то дикие, страшные звуки. Предсмертные звуки, подумалось Андрею, но не человеческие. Визг быстро прекратился, но успел взбудоражить половину здания. Первая же попытка выйти во двор, откуда шли эти звуки, провалилась: в приоткрытую дверь, открывалась почему-то туго, как будто снаружи на неё навалился пьяный, стали падать крысы. Именно падать: за дверью они, казалось, полонили двор в два-три слоя до колена. К счастью, дверь удалось закрыть быстро, запустив в помещение лишь пару десятков серых тварей. Визжали, скорее всего, собаки во дворе: они были на привязи и сбежать от многочисленных голодных пастей не могли. Хорошие были собаки, ласковые, ручные — плохие охранники, люди их избаловали.

Весь следующий день ушёл на оборону, на попытку выжить и не быть обглоданными заживо. Крысы прогрызали дыры везде, в каждом углу, где не было битого стекла, аккуратно запихнутого в старые дыры, толстого слоя прочного бетона или металлических листов, которыми в срочном порядке стали обивать все слабые места. Подвал пал первым, его залило серым потоком тел уже к рассвету, крысы всё падали и падали через дырки в забитых окнах, через вентиляцию, какие-то непонятные дырки, через щёлки размером, казалось, с палец величиной. Кто-то из них погибал и тут же тело разбирали на мелкие кусочки, съедали многочисленные сородичи с помутнённым от голода разумом.

Люди выливали в подвал всё, что горит, включая стратегические запасы бензина и смазочных масел. Поджигали собственное здание, чтобы остаться хозяевами хотя бы и подгоревшего дома. Стоял убийственный запах горелой шерсти, оглушал мерзкий вой крыс, но они не смущаясь шли сплошной волной, останавливаясь только за тем, чтобы пережевать подгоревшее мясо предшественников. На лестницах стояли люди с горящими факелами и отгоняли крыс, тормозили их, чтобы было удобнее поливать их свинцом с верхних пролётов. Где-то ставили заграждения из металлических листов, бочек, укрепляя их металлическими же столами, стульями — всем, что выдерживало мощнейший натиск крысиных зубов.

Новости, поступавшие по рации и просто перекрикиваниями на верхних этажах, говорили, что в других зданиях не лучше — крысы покрыли серой шерстью весь квартал. Кто-то сумел добраться до машин и начал давить крыс колёсами — в этом деле главным было не останавливаться, а когда бензин подходил к концу перебраться в главное здание или уехать подальше, где не было крысиной опасности. До завода, где грузили мини-поезд — и еду тоже — крысы дошли сильно позднее, потому там успели приготовиться. Потери в уже погруженном оказались минимальными, так как ребята догадались отвезти состав подальше, на север, где, как решили, крыс не должно быть: там сплошные заводы, портовые склады, где не должно быть еды. Да и вообще, скорее всего, крысы уже прошли ту часть города, так где-то в том направлении были пивзаводы, на которых, скорее всего, до пандемии были запасы ячменя или вкусного сусла — чего-нибудь такого, что должно было прийтись по вкусу крысам. Наверное, немалое их количество погибло, утонуло в огромных пивных чанах. Правда, учитывая их количество, скорее всего, их утонуло столько, что следующие пришли туда и не утонули — ну и съели всех, кто утонул.

Больше суток шёл непрекращающийся бой, иногда слегка утихая, меняя дислокацию, атаки происходили в разных направления, постоянно требовалось следить за всеми углами. Успех был переменный, фронт несколько раз сдвигался то в одну, то в другую сторону. К вечеру появилось ощущение, что огромная стая стала постепенно уходить дальше, плотность крыс и количество атак стали уменьшаться, но до утра следующего дня все были заняты зализыванием ран и добиванием особенно ловких грызунов, проникших в жилые комнаты и в продуктовые кладовые.

День не принёс радости: все уставшие, не выспавшиеся, много покусанных — что с ними будет, не понятно, какую заразу принесли крысы никто не знал, но боялись всего, вплоть до критического вируса, для которого они могли быть носителями. Кое-кто вспомнил про чуму. И в любом случае, от заражения крови, столбняка никто не был защищён, а все необходимые уколы не было возможности сделать. Отложенные потери могли быть весьма ощутимы.  Кроме того, пропало несколько человек — мягкая формулировка, которую предпочитали использовать почти все — пара автомобилистов, тех, что гоняли крыс на машинах, не вернулись, о других вообще не было никакой информации. Шесть человек попали в лазарет с тяжёлыми повреждениями и большой потерей крови. И это только людские — о потерях патронов, оружия, одежды, которую прогрызли, еды, которую сгрызли, топливо, которое сожгли, не имело смысла говорить, они были катастрофические.

Будет ли ещё одна волна? Или могут ли эти же вернуться, чтобы доесть то, что не смогли взять с первой попытки? Немного успокоятся, забудут гул выстрелов, заживут прожжённые шкуры и они вернутся, как говорили многие, чтобы отомстить. Андрей и остальные руководители общины в это не верили, но не хотели рисковать, вернуться, или прийти другие, действительно могли. Город переходил в новое состояние, где люди уже не были полноправными хозяевами. Нужно выдержать сроки и уехать, как планировали. Зализывать раны в поезде, а не откладывать отъезд на неизвестный срок. Чем дальше от этого мёртвого города, тем лучше. Теперь это мнение разделяли все.

Интересно, как там дела в университете? Были ли у них крысы, выжили ли они? Об этом вспомнили только после того, как посчитали собственные потери. Стоит ли связаться по радио? Наверное, уже можно, вряд ли кто-то отследит сигнал, для человеческих банд еда ещё не кончилась, но привлекательность города уже сильно упала, особенно учитывая эти серые волны, так что, если не называть места и адреса, можно связаться. Оказалось, что на стрелке Васильевского острова, где располагался университет, пока всё спокойно, полчищ крыс пока не видели, но поблагодарили за информацию, обещали подготовиться, хотя с их малой численностью и огромной территорией они не имели шансов спасти всё, что создали. Хотя бы выжили — и то хлеб.

…

Бизнес-центр, он же крепость, окружающий его район, мастерские завода — всё это уже стало родным, тут была прожита целая жизнь. Да, реального времени прошло немного, но столько событий, что люди начали забывать прежнюю жизнь, тем более, что мир и сама жизнь изменились столь сильно, что общего между тем тогда и этим сейчас было очень мало, так же мало как между сном и явью. Такого количества переживаний, ощущений, эмоций люди не получали за многие годы спокойной жизни. Постоянная необходимость учиться новому, приспосабливаться, привела к тому, что прежние страхи, страдания несколько затёрлись, ушли вглубь, уступив место в активных связях нейронов новому, далеко не всегда плохому — в новом мире позитивного было, возможно, даже больше, чем до пандемии в спокойной и размеренной жизни. Относительно спокойной — теперь было с чем сравнить. Трудовая радость, радость общения — всё это проявлялось особенно ярко на фоне тяжёлых невзгод. Когда маятник чувств ходит из стороны в сторону, они переживаются значительно острее.

Грустно покидать родные стены, обжитые квартиры, обустроенный ангар на заводе, но долго прощаться не было возможности: нужно было выехать утром, чтобы за день успеть выехать из города. Андрей рассчитывал в первый день проехать восемь километров — до станции Предпортовая, где можно там заночевать. Заводской район, где не должно быть никаких банд и можно исследовать территорию, чтобы в будущем возвращаться, например, за деталями железнодорожного транспорта или содержимым вагонов, которые там, скорее всего, стоят на запасных путях. Ещё город, но на самом излёте, дальше прямая, ведущая прочь, мимо аэропорта к Гатчине. До Предпортовой железная дорога в основном шла по таким местам, где их не должны заметить, дневной переход не представляет опасности. Только пересечение крупных дорог настораживали, но если и там уже прошли крысы, то людей можно не бояться. А крысы должны были пройти, так как на Предпортовой располагался большой мукомольный завод — самое сытное место для крыс.

Всего восемь километров за первый день — это не только расчёт на удобное место ночёвки, Андрей заложил в эту черепашью скорость и то, что в пути появится много неожиданностей, решение которых отнимет время. Лучше в начале не торопиться и научиться ровно двигаться, чем потом застревать на самых неудобных и опасных местах. Предполагалось выслать вперёд десять человек: по три с каждой стороны путей изучают обстановку, идут медленно и внимательно следят нет ли засад или стоянок рядом с полотном; четверо идут по рельсам, очищают их от мусора, проверяют, что можно проехать и, главное, разбираются со стрелками — чтобы поезд уехал куда надо. Электрические стрелки могли принести проблемы, но обе смены, которые будут выходить на дорогу по очереди, потренировались на стрелках на заводе и обещали, что справятся. Дальнейший путь планировалось проходить по ночам, чтобы меньше привлекать внимание. Днём идут пешие бригады, проверяют и подготавливают пути и останавливаются, когда начинает смеркаться. Ночью выдвигается состав с ещё одной группой, которая идёт на расстоянии ста-двухсот метров перед дрезиной и проверяют не появились ли люди за день, после прохода первых групп. К утру поезд догоняет первые бригады, они сменяются на новых, которые выходят вперёд. И так не спеша, с двойной проверкой за ночь можно делать не менее пятнадцати километров, то есть за двое-трое суток дойти до Гатчины.

…

Погрузку осложнили больные, но их доставили в Газелях, разместили на комфортных лежачих местах в пассажирском вагоне. Многие решили идти пешком, благо погода стояла ясная, солнце грело и вокруг всё зеленело и начинало цвести. Лежать на платформе с оборудованными примитивными полками пока никто не хотел — после почти двух суток борьбы с крысами в закрытом помещении было очень приятно пройтись на свежем воздухе, на просторе.

Вот и всё, полная загрузка, все желающие на борту. Кто-то захотел остаться, поддерживать жизнь в здании, как в университете, чтобы остался пересылочный пункт, место, куда можно вернуться, переночевать во время рейдов в город. Лишь небольшой запас еды и оружие оставили, в расчёте, что пополнять его будет проще, чем в Гатчине. Потом, когда обоснуются, начнут присылать сюда, в город, еду из собственных полей и огородов. Наладить железнодорожное сообщение… Но это далеко в будущем, сейчас пора отправляться.

— В путь!

Крик заставил людей разойтись с путей. Марат запустил мотор и состав, захрустев суставами сцепок, медленно двинулся задним ходом, чтобы выйти с территории завода на основной путь. Натужно сопя дрезина сдвинула всю массу состава и начала степенно разгоняться, под шутки людей, старающихся за ними спрятать нежелание расставаться с привычным образом жизни.

— Тормози! — Крикнули с путей Марату. — Достаточно! Переключай! — Это уже группе техников, что следили за стрелкой.

— Ну поехали, теперь вперёд, в светлое будущее.

Вот теперь движение куда нужно, встали на путь в Гатчину, дорога к мечте. Андрей стоял на самом носу дрезины и смотрел как шпалы одна за другой пропадают под платформой. Ещё нет ощущения дороги, вокруг слишком знакомые места, которые они не покидали последние три месяца. Вот первый мост через широкий проспект, под ним часто ходили. Чуть впереди — здание заводской церкви, перестроенное в советское время, но частично восстановленное после, вот колокол до сих пор виден. Ещё один мост, точнее, три — железнодорожный зажат между двумя частями скоростной дороги. Тут ходили в первый поход за оружием — как давно это было! Тогда община была ещё совсем небольшая. Вот соседний бизнес-центр, тот что в первые же дни был разграблен, прямо за ним крепость и остатки общины — вот провожающие вышли, стоят около забора автостоянки, машут руками. Кто-то сбежал к ним с насыпи, чтобы последний раз обняться. Слёзы на глазах.

Железная дорога делает поворот, первая развязка, но простая, тут нет сложных стрелок, можно пройти без остановок. Ощущение, что мы кружим вокруг дома, подумал Андрей, вроде едем-едем, а он всё у нас по правую руку, как будто дорога специально изгибается, чтобы как можно дольше оставаться вблизи родного дома. Ведь он действительно стал нам родным домом. Андрей понял, что слёзы на глазах — это не только из-за ветра в лицо. Пора поворачивать голову вперёд, не оглядываться за правое плечо. Пора смотреть вперёд и решать задачи, которые ставит дорога, а не оставаться мыслями в прошлых проблемах оседлой жизни.

— Дорога — мой дом!

 

Обсуждения тут.

в которой Андрей вспоминает детский сад и участвует в испытаниях дрезины.

 

— И снова в путь, время не обмануть, эту ночь нам не вернуть. — Вполголоса напевал Андрей, сидя на широком подоконнике и смотря в окно. Он постоянно вспоминал эту песню, когда думал про мини-состав с дрезиной.

За окном же бушевала весна: мать-и-мачеха отцветала, на солнечных местах уступая оранжевый цвет одуванчикам, кустарник и деревья нежно зеленели. Асфальт ещё несколько лет будет держаться, но зимняя грязь уже копится, скоро он просто зарастёт. И это уже будет трудно назвать культурным слоем. Трупа около соседнего бизнес-центра уже нет, но в углу, выглядывая из-за поребрика, что-то белело. Природа набирала силу и, не чувствуя сопротивление человека, не собиралась останавливаться в развитии. Люди предпочитали не сражаться, а бежать.

Работа кипела вовсю — можно сказать, мечта Андрея сбывалась. Конечно, как это всегда бывает с мечтами, реализовывалась она совсем не так, как он себе представлял. Перед его взором стояла деревянная, с гнильцой, дрезина, буквально на трёх-четырёх человек, посередине которой — качалка. Такая длинная двуручная перекладина, концы которой нужно по очереди опускать, чтобы крутились колёса. Дрезина на ручном ходу: медленная, но тихая, только слабый скрип узлов. Печальная  дрезина уходящая в молчаливую ночь, от страшного города в неизвестность провинции… и только два человека вверх-вниз, вверх-вниз. Отличный вариант для маленькой компании, но в общине уже семьдесят человек и всех такая дрезина не увезёт. Не говоря уже о скарбе, имуществе, копящемся каждый день.

В реальности дрезина получилась больше и солиднее. Стандартная трёхметровая железнодорожная платформа, с которой сняли всё, что можно и неможно, даже две лишние пары колёс — лишь бы не развалилась. На переднюю ось поставили дизель и подключили небольшой электромотор. Последний этап был ещё в работе, сложнее всего давался мастерам общины, первый раз работающим с железнодорожными колёсами. Дизель максимально заизолировали, чтобы его шум был слышен не более, чем на десять шагов. Задняя ось приняла на себя тяжесть огромного бензобака — пары кубометров топлива должно хватить надолго. Небезопасно, но самый подходящий из того, что нашли. По краю платформу обшили металлическими листами, в середине сделали низенькую крышу — машинист с двумя-тремя помощниками могут даже спать не уходя с рабочего места. Вот и всё устройство дрезины, которая должна будет утянуть маленький состав из двух вагонов и платформы.

Сразу за дрезиной запланировали поставить ещё одну платформу. В центре её загрузить крупногабаритными вещами, настелить крышу, а по краю пустить нары в три этажа. Не то чтобы для полноценного сна, но отдохнуть можно, даже поспать одним глазом после тяжёлой работы. Тут будут дозорные, путевые рабочие и прочий люд, которому нельзя нежиться в утробе вагонов. Для транспортировки остальных людей и более хрупких грузов взяли два грузовых вагона, таких же стандартных, как и платформы, и переделали в то, что традиционно в нашей стране называется теплушкой. И реально сделали их тёплыми, оправдывающими название, а не так, как было во времена войн и ссылок двадцатого века. В первом вагоне люди и личные вещи, в последнем — багаж и парочка дозорных.

Испытания мотора показали, что его мощности должно хватить, что дрезина потянула такой состав, во всяком случае, в пустом состоянии, а учитывая, что масса вагонов больше массы груза, должна справиться и с общиной на борту. Могло показаться, что это всё лишняя работа: зачем так напрягаться и так оборудовать вагоны, если до Гатчины всего пятьдесят километров рельс? Да, близко, но, с одной стороны, быстро не поедешь, нужно проверять и расчищать рельсы, переключать стрелки. И вообще дрезина получилась медленная — не черепаший шаг, но человек может обогнать. С другой стороны, в вагонах можно будет первое время жить после переезда. Или поехать ещё куда-то. В город, в Петербург ездить за припасами, стройматериалами и прочим полезным скарбом.

Работы, как всегда, шли медленнее, чем хотелось, несмотря на то, что чуть ли не половина общины жила на заводе. Проблем с электричеством там нет, строительные тепловые пушки позволяют прогреть помещение для сна, готовить можно и на кострах — никто не заметит, благо сухих досок более чем достаточно. Вообще огромная территория завода, закрытая со всех сторон глухими высокими заборами, отлично подходила для жизни, Андрей иногда жалел, что не додумался до этого с самого начала.

Руководитель из Андрея получился хороший: все работы двигались и не требовали его участия, после обсуждений, разделения обязанностей и ролей всё текло само по себе — можно заниматься планированием дальнейшего. Пока нечего было планировать, всё было в настоящем, планировать жизнь в Гатчине не имеет смысла, слишком много неизвестных, система уравнений, где переменных больше, чем уравнений. Но Андрей не умел сидеть без дела! Он соскочил с подоконника, прошёлся несколько раз по комнате, сдёрнул с вешалки куртку и отправился на завод. Никто не удивился его быстрой походке и целеустремлённости, все уже привыкли, что их руководитель ужасно не любит тратить время на дорогу, если есть цель, а не гуляет ради прогулки.

Нарушая правила дорожного движения Андрей перешёл дорогу, где было удобнее, и углубился в соседний квартал. Идти было близко, два квартала, но это два совершенно разных мира. Первый представлял собой вполне обычную жилую застройку со всякими детскими садами, школами, колледжами и прочим внутри. И, конечно, детскими площадками — это было первым, что попалось на пути. Типичная площадка с традиционными горками и другими довольно скучными конструкциями. Они успели изрядно износиться и потому не казались заброшенными, только удивляло, что в середине тёплого солнечного дня на площадке нет ни одного ребёнка. Удивляло, пока не вспомнишь, в каком мире живёшь, а тут, в царстве просыпающейся природы, где деревья и кусты скрывают детали разгрома в оконных проёмах, этого не хотелось делать. Небольшой уголок отдохновения, возвращения в прошлое. Триста метров забытья, где Андрей вспоминал, как сам ходил в похожий садик, играл в хорошую погоду на улице со сверстниками — тогда у него ещё было много друзей. Где они сейчас? С большинством он не общался со школы, куда они пошли все вместе. Кое с кем он встречался, пил пиво позднее… кажется, последний раз он с ними виделся на собственной свадьбе, то есть пять лет назад — как летит время! Друзья детства… а забор садика — один в один, как в его детстве! Через дыру в точно таком заборе он с Колей и Сашей тайком выбирались на прогулке и бегали в соседний двор. Как им попадало каждый раз, но это не останавливало юных исследователей, пионеров огромного мира, раскинувшегося за забором, который стискивал до скуки знакомый мир. Но всё хорошее быстро заканчивается, вот и снова Андрей подошёл к забору, но уже взрослому — из толстых стальных прутьев.

Сгоревший трамвай, застрявший посреди дороги за забором, резко возвратил на место, в реальное время. В остальном дорога как дорога, но за ней начинался квартал, который никогда не был уютным или благоустроенным. Здесь, видимо, близко к поверхности проходит метро, станция совсем рядом, и потому участок не застраивали. А может ещё что, но огромный кусок земли был заполнен чёрт-те чем, в том числе просто полем, постепенно превращающимся в мусорное. В дальнем конце располагался рынок. Последние годы от него осталось почти одно название, так как построили обычный двухэтажный торговый центр — от рынка остались только скудные ряды базарного типа. А когда-то тут стоял настоящий рыночный дух бочковой квашеной капусты, специй и всего остального, что положено быть на рынке. Ну и грязь, конечно, тоже, но такая грязь, безвредная, что ли. Природная — organic. Не то, что сейчас: обрывки бумаги, куски железных листов, битое стекло и всё, абсолютно всё, покрыто кусочками полиэтиленовых пакетов и мешков, которые взлетают при каждом порыве ветра. Культурный снег — по аналогии с культурным слоем, который тоже скорее бескультурный. Андрей давно уже воспринимал эволюцию этого рынка как деградацию, но чего именно деградацию, пока ещё не смог сформулировать. После пандемии это стало неактуально, так как он начал деградировать так же как всё вокруг.

Всё, кроме завода, куда шёл Андрей, так как на проспект он выходил высокой старинной стеной и бетонными конструкциями, которые простоят ещё десятки лет, максимум слегка облупятся. Именно за эту историческую стену ему и нужно было: слева, с краю стены — уже совсем близко, располагался узкий исторический въезд на территорию завода. Скромные ворота с хлипкой, тоже исторической, решёткой, для надёжности перекрытые фурой — незнающие скорее всего даже не заметят, что тут есть въезд. А знающих не пропустит охрана — дремлющий автоматчик, прислонившийся к изнанке стены.

…

Работа на заводе кипела, казалось, сюда не дошла пандемия и внутри старых зданий завода сохранилась прежняя жизнь. Защита из производственных корпусов позволяла не соблюдать тишину, можно слушать музыку и подпевать, что с радостью делала чуть ли не половина работающих. В музыку подмешивались чужие ритмичные звуки: быстрый стук металла по дереву — обустраивают вагоны; редкий, но сильный и резкий стук металла по металлу — облегчают платформу огромным молотком. Несколько девушек весело колдовали вокруг огромного чана над костром, где готовилась похлёбка для всего коллектива.

— О! Шеф пришёл! — Крикнул кто-то и Андрей скривился: он не любил, когда его так называют. — Шеф, на инспекцию пришли? Не знаю как у других, но у нас тут всё оки-токи. Комар носа не подточит!

— Ваня, я же просил не называть меня шефом.

— Простите, Андрей Александрович! Но это коротко и все сразу понимают о ком речь. Я постараюсь больше не это…

— Как дела у мотора? — Сменил тему Андрей.

— У мотора? А, это, всё ок, вал прикручиваем, последние правки молотком и  напильником. Хотите посмотреть на испытания? — Он махнул рукой в сторону ближайшей железнодорожной ветки, выходившей из огромного ангара.

— А когда они? — Обрадовался Андрей.

— Да, это, вот сейчас, типа поедим и со свежими силами толкнём. Не-не, не волнуйтесь, толкнём только для того, чтобы не запускать дизель внутри. Там много воздуха, но всё равно, на всякий случай.

— То есть, если рванёт, то осколки разлетятся по всей площадке, а не только по ангару. Для этого выгоняете?

— Эээ, это мы не подумали… а может рвануть?

— А что, не может?

— Ну, это… вроде не должен…

— Ладно, — Андрей хлопнул Ваню по спине, — не переживай, это я пошутил. Пошли есть. Надеюсь, на меня найдётся лишняя порция?

— Конечно! Маша! Найдёшь миску шефу… ой, то есть я, это, хотел сказать, Андрею Александровичу? У нас тут очень уютно за столом. И кормят очень вкусно.

Андрей лишь усмехнулся про себя: простодушный Ваня ему нравится, но его наивность иногда приводила к неприятным казусам. Но он тут же забыл об этом, так как до него донёсся запах супа, который разливали огромным половником, кажется недавно сваренным из каких-то запчастей трактора. К супу полагался солидный ломоть свежего хлеба — гурманы и эстеты приволокли с соседнего хлебзавода и запустили большую профессиональную хлебопечку. На десерт полагалась кружка приторно сладкого чая на русский манер: чёрный мелколистный чай, долго заваривающийся в крутом кипятке в большом чайнике под ватником. Не сказать, что вкусно, не всем нравится, но бодрит так, что после обеда совершенно не клонит в сон и можно сразу же возвращаться к работе с новыми силами. Что все и сделали, потратив на обед не полный час. Никого не нужно было подгонять, каждый знал свои обязанности и стремился выполнить их быстрее, так как знал, что они ведут к побегу из опасного и страшного города. Тут, конечно, удобно, особенно конкретно здесь, на заводе, но что-то всё равно давит, не даёт спокойно наслаждаться жизнью, если не делаешь что-то для побега.

Буквально через несколько дней, максимум неделю, община будет готова к перемещению, к путешествую в светлое будущее, в новый дом Гатчины, где они рассчитывали начать жизнь заново, с чистого и зелёного листа. Цель была близка и это особенно мотивировало работать без устали. И результаты этих работ были налицо: один вагон полностью готов и частично загружен, второй доделывался, две буржуйки уже поставлены, трубы проведены, платформа облегчена, лежаки на ней оборудованы, дрезина почти полностью моторизирована и обита железными листами — осталось залить полный бак и поставить крышу, столбы для которой уже на месте, и можно трогаться в путь.

Вот этот момент — троганье с места — сейчас планировали протестировать. Пятеро мужиков вытолкнули дрезину на ровный участок пути и запустили дизель.

— Кто к нам прокатиться? Кто хочется быть первым путешественником на Черепахе?

— Почему Черепахе?

— Ну как же: бронированная, мощная, но меееедленная. И, надеюсь, так же долго проживёт.

— Пусть будет Черепаха, согласен! — Андрей усмехнулся и запрыгнул на платформу дрезины. — А без состава она тоже будет медленно двигаться?

— Немного быстрее, но мы не стали ставить переключатель скоростей, так что сильно не разгонится. Километров десять-двенадцать, максимум. Собственно, мы сейчас это проверим.

— Только давайте далеко не уезжать. Не выезжайте за территорию завода, вроде тут есть, где погонять. Кстати, а задом она у вас умеет?

— Ммм кажется должна.

— Сейчас проверим! Всем держаться!

Дизель уже во всю тарахтел и Марат, который быстро стал тут главным, включил электромотор. Что-то щёлкнуло, звякнуло, заскрипело, кажется, посыпалась ржавчина, но дрезина тронулась с рывком и начала плавно набирать скорость. Раздались аплодисменты — все бросили свою работу и любовались стартом новой машины.

— Да здравствует мыло душистое! — Выкрикнул Ваня, стоявший на носу дрезины и махавший каким-то куском тряпки.

— Смотри не выпади, ростр.

Дрезина довольно мягко набрала скорость и тихо скользила между корпусами завода. Определить скорость было нечем, но бегом её оказалось не догнать — что, конечно же, сразу же попробовали мальчишки, которые по мелочи помогали взрослым.

— Хорошо идём, — обратился Андрей к Марату, — а тормозить вы умеете? Там скоро тупик — погрузочный ангар.

— Умеем, Андрей, не боись, мы всё предусмотрели.

Действительно предусмотрели, но не всё: тормоз имелся, но он оказался слишком слабым, а масса дрезины такой, что тормозной путь составил более ста метров. Какой в точности, никто не узнал, так как когда поняли, что затормозить перед массивными дверями ангара машина не успевает, Марат вырубил дизель и все попрыгали на гравий. Дрезина, отчаянно скрипя тормозами на оставшихся двух осях, врезалась в древесину ворот на скорости пешехода, не меньше. Двери прогнулись, осыпались ржавчиной и гнилой крошкой, но выстояли.

— Хороший ангарчик. Кстати, а кто-нибудь заглядывал внутрь?

— Да, там дизель стоит. Слишком громоздкий, большой, шумный и сложный для нас. — Сразу уточнил Марат.

— Ладно, но запомним, вдруг решим штурмовать вокзал или захотим сгонять в Москву. Как наша дрезина? Марат, проверь, что ничего не пострадало.

— Всё железное, сделано на совесть. Что могло случиться?

— Топливный шланг отошёл, топливо капает — ты дизелёк запустишь, искра и бууух. Нас с Васильевского острова заметят.

— Андрей Александрович, не пугайте вы так молодёжь. — Вступился Ваня.

— Я не пугаю, а предупреждаю. Нам долго ехать по темноте, нужно быть уверенным в каждой детали.

— Всё в порядке! — Крикнул Марат с дрезины. — Загружайтесь, сейчас будем испытывать задний ход.

— Хорошо, только давай не на полной скорости, а то следующие двери могут не выдержать.

 

Обсуждения тут.

в которой группы объединяются, но не без потерь.

 

Ночь, проведённая в университете, оказалась последней спокойной ночью. Ранним утром решение было вынесено: основная часть университетской группы уходит в общину Андрея, чтобы позднее всем вместе перебраться в пригород, в Гатчину.

Несколько человек отказались уходить, так как оранжереи ботсада им стали родными, они не захотели бросать начатое. С другой стороны, было решено, что оставить небольшую группу в центре города полезно, она будет собирать одиночек и, если будут желающие, пересылать их в основную общину.

Потому, сразу после сытного завтрака, Андрей и ещё два человека из университетской группы перешли Неву и двинулись на юг, к общине. Там дело закипело. В университете было несколько машин, но явно недостаточно, так что весь автопарк общины нуждался в проверке и подготовке. Подготовить жильё — отдельное, группы пока не слишком доверяли друг другу в плане вирусной безопасности. И на всё это были выделены лишь день да ночь. Уже на следующее утро караван машин выдвинулся по пустынным улицам Петербурга.

Цепочка машин выглядела необычно, но если вы видели американские фильмы типа «Безумный Макс», то она вас не удивила бы. Колонну возглавлял кроссовер, с переделанным под стрелка люком на крыше — широкий обзор и круговая защита металлическими листами и пуленепробиваемым стеклом. Также же в обязанности стрелка входили сигнальные функции — группа старалась соблюдать тишину в эфире. Инкассаторский броневичок, у которого кузов переделали в огневую точку пулемёта, прикрывал колонну сзади. В центре ехал кто попало, но в каждой машине было как минимум по два ствола.

Туда доехали быстро и без проблем, только один раз останавливались, чтобы шире раздвинуть машины, загромождающие проезжую часть. Прямо с набережной вся делегация заехала на территорию университета через редко открывающиеся ворота.

Упаковка и погрузка потребовала ещё два дня, но дозорные уже в середине первого дня стали замечать подозрительное движение вокруг, и сборы ускорили. Вся ночь прошла в напряжении: укладка вещей в многочисленный транспорт не останавливалась ни на минуту, у людей не проходило ощущение, что за ними наблюдают из каждого тёмного угла. Однако, ночь прошла спокойно, нападения, которого опасался Кирилл Петрович, не случилось.

Следующее утро, которое Андрей снова встречал на колёсах, выдалось ясным с небольшой изморозью на асфальте и распускающимися кустами во дворе университета. Он предвкушал новую дорогу, новое, пусть и короткое, путешествие. Это всегда его бодрило, вдохновляло на то, чтобы радостнее смотреть на мир. Последние приготовления и вот-вот будет сигнал к отправлению, машина одна за другой тронутся, пройдут через ворота и помчатся по вымершим улицам в новое убежище. Пока всё шло гладко и, Андрей надеялся, что так же и завершится. Пока ему всё удавалось.

Михаил Израильевич последним прощался с остающимися, обнимался с Кариной Олеговной и Анной Валентиновной, которые стали ему как дочки. Андрей с подножки джипа наблюдал за тем, как машина за машиной выворачивают из двора университета и набирают скорость, чтобы затем, повизгивая резиной, вывернуть на Благовещенский мост. Сегодня был выбран новый маршрут, в том числе из-за слежки и вероятности нападения при выезде. Ворота закрыли, замотали проволокой, загородили Газелью — внешне университет снова мёртв, значит пора в путь. За рулём сидел Марат, парень со склада, он оказался не только хорошим техником, но и отличным водителем. Дым из под колёс и машина уже идёт в первых рядах, но вторым рядом, вне колонны.

Строй держали строго, скорость движения радовала, уже прошли нелюбимую Андреем площадь Труда, переехали Мойку. Вот-вот должна показаться сгоревшая Мариинка, но тут из-за угла, прямо перед головной машиной, на перекрёсток вылетели две поливочные машины с большими оранжевыми баками полными воды. Такими обычно ограничивают митинги. Кроссовер на полной скорости врезается в одну из них — его разворачивает, переворачивает и плющит о вторую машину. Визг тормозов всех машин в колонне заглушил все остальные звуки и, кажется, даже мысли. Кто-то не справляется с управлением, кто-то реагирует слишком медленно. А думать нужно быстро. Сзади мост через Мойку, который, скорее всего, перекроют при необходимости, по бокам — дома с единичными арками. Спрятаться, свернуть некуда. Место для ловушки подобрано превосходно. И мы в неё отлично попали, подумал Андрей, выпрыгивая из машины.

Дмитрий, который ехал в китайском микроавтобусе, не растерялся: он первым приказал развернуть автобус боком и уже выводил людей, выстраивал оборону. Хорошо, что он оказался такой не один — автобус, поставленный поперёк дороги, с двух сторон тут же прикрыли ещё два автомобиля. Вовремя, так как раздался дробный грохот обстрела из окон, где-то со второго-третьего этажа. Андрей прикинул, что нападающих не менее двадцати человек. Основная группа собралась вокруг Дмитрия, но она почему-то почти не отстреливалась, хотя Андрею, интуитивно, очень хотелось ответить огнём.

Минут через пять стрельба затихла и к разбитому кроссоверу подъехал инкассаторский броневик, оборудованный громкоговорителем.

— Сложите оружие, вы окружены! — Раздался голос, мужской, но сильно исковерканный усилением.

Дмитрий, раздавал короткие команды по рации, машины продолжали кучковаться и образовывать хитрый оборонный рисунок. Он никак не прореагировал на приказ с той стороны.

— Вы окружены, сопротивление бесполезно! Мы давно следим за вами, знаем базу откуда вы едете. — Значит не знают, куда мы едем, заключил Андрей.

— Что вам от нас нужно? — Крикнул Дмитрий, слегка высунувшись из укрытия.

— Что нам нужно? — Через несколько секунд переспросил голос. — Нужно ваше оружие, ваши машины, ваши запасы. Мы видели, как вы грузились, видимо, решили смыться из города. Ничего не имеем против, но делайте это пешком и налегке — тогда мы вас выпустим. — Хрипящий громкоговоритель свидетельствовал о том, что человек смеялся.

— Интересно, сколько их? — Марат продолжал сидеть за рулём.

— Думаю, что меньше, чем нас, но они хорошо подготовились, заняли доминирующую высоту. А ты чего не прячешься?

— Дмитрий приказал всем водителям оставаться на местах и быть готовыми.

— К чему?

— Он этого не сказал. — Не теряя уверенность в себе ответил Марат, поигрывая чётками, оставленными хозяином машины на зеркале заднего вида.

— Сдавайтесь! Или мы расстреляем машины и вы уже точно никуда не уедете!

— Нас больше! У нас много оружия и бронированные машины! — Ответил Дмитрий в импровизированный рупор, явно готовился говорить долго. — Когда мы будем прорываться, то многие из вас погибнут, вы станете слабыми и не сможете больше никого грабить. Оно вам надо? Давайте из этой патовой ситуации разойдёмся мирно, каждый при своём. Мы можем вам оставить часть припасов, если уберёте битую технику с дороги.

Пока говорил главнокомандующий, говорил медленно, убедительно, растягивая слова, Андрей заметил краем глаза движение справа — два человека, низко пригибаясь, забежали в музыкальный магазин. Он не успел как следует рассмотреть, но у них точно было какое-то тяжёлое вооружение.

— Отвлекает внимание, — усмехнулся Марат. — Думаю, минут через десять начнём действовать.

— Мужик, ты гонишь! Вам никак не выскочить из этой волчьей ямы, мы всё отлично рассчитали — не в первый раз, так что не понтуйся! Может у тебя и есть яйца, но тут они тебе не помогут.

Ну да, тут помогут мозги, а не яйца, ответил за друга Андрей.

— Шнурки в стакан. — Раздалась короткая команда по рации.

— Андрей, запрыгивай! Сейчас что-то начнётся.

У водителя на коленях лежал тяжёлый винчестер, Андрею досталось, кроме его любимых пистолетов, простое, но солидного калибра, охотничье ружьё. Всего два выстрела, но в нужный момент могут сделать многое. И ещё десяток запасных патронов, симпатично блестящих медными гильзами.

— Жук в муравейник!

Справа ухнуло и броневичок с громкоговорителем подпрыгнул на яркой вспышке, медленно покосился, замер в неуверенности и окончательно завалился на бок. Тут же, видимо заранее инструктированные, вперёд рванулись два мощных внедорожника. Кажется, вспомнил Андрей, Дима их разгрузил чем-то не очень ценным, но тяжёлым. Эти машины ехали где-то в середине колонны, но сейчас перед ними образовался пустой коридор, по которому они неостановимо разгонялись. Противник поздно сообразил и ни один из немногочисленных выстрелов не попал в цель.

— Что они делают? — Изумился Марат.

— Расчищают нам дорогу, — с горечью в голосе ответил Андрей. — Заводи.

Он не разглядел, успели ли выпрыгнуть водители таранов, но дело было сделано: импульс разогнанных машин раскидал заграждение, освободил середину проезжей части. Почти сразу же за ними в образовавшийся проём проскользнул автобус, слегка зацепив бортами, и открыл отвлекающий огонь во все стороны. Замыкающая инкассаторская машина уже стращала нападающих пулемётным огнём, чисто для страха, так как у неё не было ни одной реальной цели, во всяком случае, пока она не выбралась из окружения. Колонна, в заранее установленном порядке, покидала засаду. Правда, не полностью: Андрей заметил, что как минимум две машины остались на месте с пробитыми колёсами и разбитыми лобовыми стёклами.

…

Дмитрий не торопился покидать место боя на углу рядом с Римским-Корсаковым и Мариинским театром. Он прекрасно понимал, что нельзя дать их выследить — в этом случае им не будет покоя в собственном доме, даже если врагов останется два-три человека. И нужно было прикрыть отход тех, кто подрывал броневик из базуки. Потому автобус, выехав на стоянку около театра, остановился и повернулся длинным бортом, усиленным металлическими листами, к перекрёстку. Два люка на крыше стали отличными снайперскими точками, откуда можно было держать под прицелом всё открытое пространство вокруг и нести опасность в окна окружающих домов. Нападавшие молчали, никакого движения не было заметно. Главнокомандующий пересадил всех лишних из автобуса на прочий транспорт и приказал ехать дальше два квартала до Никольского сада и объезжать его слева.

— Следующая контрольная точка, точка сбора — перекрёсток с Садовой. Езжайте максимально быстро, мы прикрываем и при первой же возможности догоняем вас. Вы, — Дмитрий показал на водителя инкассаторской машины, — не останавливаетесь, а едете по Садовой вдоль канала до Семимостья. Знаешь, где это? Отлично! Молнией туда и берёшь под контроль все мосты. Чтобы мышь не проскользнула. Патронов хватит?

Манёвр удался: преследователи догадались о направлении движения и решили срезать там, где можно пройти только пешком, но Гриша оказался быстрее и уверенно закрепился на самом видном месте, откуда пулемётные очереди могли зачистить любой из трёх ближайших мостов, а винтовки — ещё четыре. Минус четыре человека. Интересно, сколько ещё осталось?

Следующий бросок, до площади Репина, опять прикрывал автобус. Здесь, у самого моста, выставив дозорных на всех углах, проверили перекличку и рекогносцировку. Потери вгоняли в тоску: пять убитых, трое общинных и двое университетских, восемь пропали. Кто-то из них отстал в машинах с пробитыми колёсами, живы ли они, в плену или свободны — не известно. Многие про себя подумали: лучше мертвы, чем в плену, не расскажут ничего, а то ведь могут привести к крепости да ещё и рассказать пароли и секреты обороны. Кроме людей, были потери вещей, битый транспорт, огромный расход патронов. Не то чтобы критично, но следующая победа может стать пирровой. Особенно это касалось транспорта: машин вокруг много, найти ключи тоже можно, с бензином всё хуже, но пока тоже терпимо — плохо то, что машины нужно переделывать, адаптировать к постпандемическим условиям, оборудовать для атаки и обороны. На это требуется металл, пуленепробиваемое стекло и, главное, человек с руками из правильного места. Марат как раз такой, но в одиночку получается очень долго, а людей мало. И потери — больше десяти человек.

Стрельба в углу площади завершила перегрузку машин и раздачу команд — пора уходить, но так, чтобы погоня кончилась.

— Время раскидывать камни.

— И сжигать мосты. — Грустно продолжил Андрей. — Едем!

Площадь Репина с одной стороны ограничивалась набережной Фонтанки, через которую перекинулся старый мост. Красивый, с декоративными башенками на пешеходных частях, каменными фонарными столбами и даже гранитными скамейками. Замечательный мост, простоявший больше двухсот лет, но действительно настало время сжигать за собой мосты, тем более никто не собирался возвращаться обратно в центр. Оставлять за собой прошлое, отобрать у себя возможность оглянуться, передумать.

Колонна отъехала достаточно далеко, но ещё не потеряла из вида мост — чтобы быть уверенным, что никто не перебрался на этот берег, когда раздался мощный взрыв. Дрогнула болотистая земля, зазвенели стёкла, кое-где даже вывалились, заброшенные трамвайные провода закачались.

— Дима не пожалел взрывчатки…

— Марат, он правильно сделал, — откликнулся Андрей, — мост каменный, сделанный ещё в те времена, когда делали на совесть и на века. Просто так его не сломать. Дима сработал с гарантией.

…

Оставшийся путь пролетел быстро, больше никто не встретился. Андрею казалось, что люди настолько на взводе, что покажись даже кошка, любое движение, её бы сначала расстреляли бы в три ствола, а только потом стали бы думать. Уже на подъезде, буквально за пять минут, Дмитрий по рации предупредил о возвращении и о наличии раненых — без уточнения количества.

Въезд на территорию несколько напоминал траурную процессию. Тишина и печаль, только настороженность портила впечатление. Сразу же стали делить людей на своих и чужих — чтобы не разносить потенциальную заразу. Правда, из-за перестрелки в дороге об этом все забыли и смешались. Настроения и желания что-то решать ни у кого не было, потому оставили как решили раньше — в надежде, что критического вируса ни у кого нет. Но выделили ещё одну категорию — раненные, в лазарет решили помещать всех без разбора. Первым туда попал главнокомандующий, оказалось, что Дмитрия ранило в ногу почти в самом начале столкновения, но он перевязал сквозную рану чьей-то курткой и забыл о ней до самого приезда домой. В итоге его пришлось вынимать из автобуса, сам идти он уже не мог.

— Съездили, называется, — почти шёпотом не то негодовала, не то расстраивалась Мира, помогая Андрею разгружать джип. — Привезли неизвестно кого, да ещё и потеряли чуть ли не столько же, сколько привезли. Чтобы больше и не совался в центр. Слышишь? Только попробуй.

Андрей благоразумно молчал — Мира не тот человек, с которым стоит ссориться.

Уже в ночи, пришли двое отставших. Они подтвердили, что остальные погибли, во всяком случае те, которых они знали, свои, а они долго отрывались от хвоста и точно никого не привели за собой.

Община легла спать уже за полночь, завершив все необходимые дела, включая усиление обороны и двойное количество ночных дозорных. Легла неспокойно, некоторые даже положили пистолет под подушку или уснули держа в руке винтовку, одним ухом прислушиваясь к стонам в лазарете или тишине на улице. Андрею тоже не спалось и он думал, как обычно — в перемешку, о прошлом, настоящем и будущем, стараясь концентрироваться на будущем, но взрыв под инкассаторской машиной и её переворот отвлекали, не выходили из головы. Чтобы быстрее заснуть и забыться, он притянул к себе давно спящую Миру, поцеловал в тёплую щёку и зарылся лицом в разбросанные по подушке длинные волосы.

 

Обсуждения тут.

В этом сборнике представлены небольшие зарисовки и рассказы написанные в режиме самоизоляции в 2020 году. Обложка сборника, к сожалению, не подходит под формат этой книги, потому предлагаю его посмотреть отдельно.

где Андрей знакомится, снова спорит и получает удовольствие.

 

Три человека на набережной. Один остался наверху, а двое стали спускаться вниз к воде. Тот, что остался на набережной, внимательно смотрел по сторонам, иногда поднося к глазам бинокль. У спускающихся в руках несколько пустых пластиковых бутылей на пять литров. Андрей внимательно следил за незнакомцами, стараясь не выдать себя лишним движением. Вот они набрали воду, поднялись наверх, что-то делают за каменным парапетом, снова спускаются — снова с пустыми бутылями. Похоже у них там тележка с бутылками. Значит они живут где-то недалеко, живут постоянно. Не похожи на обычных бандитов, мародёров или вандалов. Нужно познакомиться, решил Андрей, однозначно нужно, вот только вряд ли они будут рады первому встречному, могут и подстрелить. Вряд ли они постоянно следят за мостами, пройду по Дворцовому, а дальше дворами к Университету. Посмотрю следы, а может и дымы увижу. Андрей не любил быть заметным, предпочитал следить оставаясь в тени.

Металлические перила Дворцового моста плохо что-либо скрывают, но Андрей, вроде бы, пробрался незамеченным и теперь, пройдя дворами Кунсткамеры, прятался на территории роддома, находящегося напротив главного входа в университет, как раз на той улице, в торце которой он видел людей. Васильевский остров планировался Петром Первым как Северная Венеция — улицы должны были превратиться в каналы. Идея эта прожила недолго: каналы засыпали, от неё остались лишь названия улиц — номерные и именные линии. Сейчас Андрея от университета отделяла Менделеевская линия, больше похожая на бульвар: полосы встречного движения разделяла широкая зелёная полоса, засаженная густыми кустами сирени  и большими деревьями. Все они пока ещё были прозрачными и ничего не скрывали. В отличие от трёх огромных туристических автобусов, которые преграждали подъезды к университету со всех сторон. Подозрительно стоявших автобусов — ну не могли их просто так бросить, слишком уже тактически правильно они прикрывали вход. Веский аргумент в пользу того, что здесь живут, подумал Андрей, вопрос кто.

…

Михаил Израилевич, которого в этот день поставили сторожить главный вход, очень удивился, когда из-за автобуса выскользнул молодой человек к поднятыми руками. Он уверенно шёл, широко улыбаясь, к центральным дверям. Пожилой сторож положил палец на курки двухстволки, а другой рукой, не двигаясь, чтобы не привлекать внимания, нажал на кнопку звонка — они назвали её тревожной кнопкой — таким образом охранник оповещал об опасности. Парень подходил так, что его было видно с любой точки, с расчётом, что его заметят и встретят.

— Я один! — Громко крикнул Андрей, не зная, что его отлично слышно через открытую форточку. — У меня только пистолет! Я сейчас его медленно достану и положу на землю!

Он вёл себя так, как будто за ним наблюдают, хотя он ещё никого не заметил, — просто был уверен, что тут должен быть кто-то.

— Вот, всё! Я без оружия! Я пришёл один, без хвоста! Можно мне войти?! — продолжал кричать Андрей.

— Что у тебя тут? — В холле появился Кирилл Петрович, молодящийся мужчина средних лет плотного телосложения в хаки и винтовкой на плече.

— Да вот пришёл кто-то, уверенный, что мы тут есть. Говорит, что один, оружие положил на землю. Выглядит прилично, не похож на бандита.

— Давай-ка посмотрю на него.

Андрей продолжал стоять на середине площадки перед дверьми, не приближаясь. Он ждал сбудутся ли его ожидания, что его уже заметили. Из-за темноты в здании за стёклами ничего не разглядеть, хотя один раз ему показалось, что заметил какое-то движение. И тут скрипнул ключ в двери, при этом голос раздался из окна:

— Не делайте резких движений, мы все вооружены.

— Стою!

— Почему вы без маски?

— Переболел, не заразен. С заразными общался, но с необходимой дезинфекцией.

— Это где-то вы нашли необходимую дезинфекцию?

— У нас есть стерильные боксы, оборудование для лечения. Из десяти больных у нас выздоровело трое. — Ответили ему молчанием.

— Молодой человек, сейчас откроют дверь. Вы плавно, просто нежно, входите и сразу за дверью остановитесь.

Андрей замер в тамбуре, откуда открывались три двери в холл, где раньше сидела охрана и вахтёрша, откуда можно было выйти через здание во двор или подняться по лестнице на второй этаж. Когда глаза привыкли к сумраку, он увидел, что его стерегут двое мужчин в масках — не поверили или решили перестраховаться. Снова подняв руки, он толкнул застеклённую дверь и вошёл внутрь.

— И как мы будем общаться, если вы будете всё время в масках?

…

Нельзя сказать, что стол ломился от яств, но деликатесы были: свежие, упругие и пупырчатые огурцы, лук и чеснок, зелёные и тоже свежие, петрушка и укроп крупными листьями, пара морковок прямо из земли. Община пыталась вырастить на подоконниках зелень, но получались лишь довольно чахлые побеги тянущиеся к свету, потому для Андрея всё это было чем-то почти сказочным, из далёкого прошлого. В университете сохранились оранжереи собственного ботанического сада — их перепрофилировали под утилитарные нужды. Сохранив при этом некоторые уникальные деревья и пальмы — они теперь так же бесполезны, как и картины Русского музея, но рука не поднималась уничтожить то, что с таким упорством растили сотню лет.

Приём Андрею устроили не торжественный, но по всем правилам гостеприимства: сначала обыск и проверка, потом накормить и напоить — лишь затем расспрашивать и начинать серьёзные вопросы.

— Мы с вами, Андрей Саныч, — несколько запанибратски встрял в разговор Кирилл Петрович, — оказались в очень разной ситуации. Вы — на окраине города, мы же — в центре. Из-за вашей уединённости, я бы сказал даже, изолированности, вы не сталкивались с бандами. Мы тут их почти каждый день наблюдаем, любят они ходить вокруг. Видели как горит Эрмитаж, как грабили Монетный двор в Петропавловке, слышали как многочисленные взрывы разрывали Адмиралтейство изнутри. Вы неправильно их оцениваете, ваша классификация на мародёров и вандалов не учитывает один важный фактор — ненависть. Вот вы говорите, что вандалы имеют простой принцип — после нас хоть потоп. Кто-то из них — может быть, но точно не все. Мы тут видели немало банд, кое с кем даже общались, которыми двигал другой импульс: ненависть к тем, кто это всё устроил. К тем, кто допустил смертоносную пандемию. А кто её допустил? Начальство всех сортов и оттенков. Потому что не приняли мер. Врачи, медики. Потому что не спасли, не вылечили. То, что они и не могли этого сделать — никого не волнует. А ещё туристы виноваты — они разносили заразу по миру. И биологи — они придумали, разработали этот вирус. Правда это или нет, никого не волнует, нужна цель для ненависти. Выплеснуть гнев, скрыть страх, разъедающий душу до самого основания — а на кого придумать просто. Туристы принесли заразу — да. А зачем они приехали — смотреть Эрмитаж. Туристов уже нет, но Эрмитаж сжечь всё ещё можно. Ай да молодцы, отомстим за матерей и детей! Вот потому часть вандалов не только крушит всё вокруг, но и убивает людей. Любой не свой — враг, переносчик вируса. На костёр его! По нашим подсчётам, от рук бандитов в центре города погибла минимум тысяча человек. То, что нам удалось собрать, — крохи. Так что не только пандемия виновата в нашем положении, в том, что нас тут единицы. И в том, что большая часть зданий разрушена. Посмотрите на библиотеку академии наук — такое, кроме как ненавистью, не объяснить.

Кирилл Петрович горячился, явно задетый этой темой: ему, как историку, Эрмитаж был не просто музеем, но и местом работы. Разрушение истории и материальных носителей этой истории — что может быть болезненнее. Заметив его чрезмерное увлечение темой, Мария Александровна, жена, подсела к нему и успокаивающе обняла.

— А как вы избежали разрушения университета? Здание Двенадцати коллегий должно привлекать вандалов такого типа. — Андрей обратил внимание, что Кирилл Петрович значительно старше жены, но выглядят они неплохой парой.

— Первое, что мы сделали, — перехватил инициативу Михаил Израилевич, — усложнили подъезд, перекрыли, насколько возможно, дороги вокруг этого квартала. Наиболее агрессивные банды ездят на машинах, когда не добраться, они часто плюют, отказываются от конкретной цели и едут в другое место. Затем мы перекрыли входы в кампус, это было несложно — администрация и до нас этим активно занималась. Нам осталось укрепить ворота, поставить рядом с ними машины, навалили мусор. Создавали впечатление, что тут никого нет и не было, а местами сами показательно мародёрствовали. Ну и в последнюю очередь — отстреливались.

…

Группа, состоящая преимущественно из сотрудников университета и их родственников, жила на территории университета с самого начала пандемии: некоторые из них решили просто не возвращаться домой, когда университет закрыли на карантин, подумав, что тут лучше изоляция и условия, чем дома. Кто-то, когда пандемия была уже в разгаре, вернулся в университет с такими же мыслями. И действительно, тут можно было выживать в хороших условиях. Огромный квартал, уже изначально окружённый заборами, где были не только учебные корпуса, но и своя котельная, кафе, столовая, ботанический сад, футбольное поле и многое другое. К университету примыкал бывший НИИ, часть которого недавно выкупили и сделали элитную гостиницу и не менее элитный жилой комплекс. То есть тут можно найти всё, что душе угодно.

Андрея они принимали в зале бывшего кафе в здании Александровской коллегии, где изначально располагалось общежитие, а потом различная администрация университета. Это место имело много достоинств, так как находилось далеко от дорог, но рядом с котельной и ботаническим садом — здание решено было сделать основным. Оказалось, что учёным удалось запустить котельную на малой мощности так, чтобы она обогревала только два соседних здания и ботсад. Благодаря этому оранжереи оставались тёплыми всю зиму и универсанты выращивали там зелень и овощи, которые скрашивали жизнь и делали питание более сбалансированным. Вообще жизнь в университете была великолепно обустроена, с тёплыми клозетами, спортивным залом, столовой, кафе, баней в гостинице и местом для прогулок. И с библиотеками.

Всего в университете собралось порядка тридцати взрослых и пятеро детей. Показательно, что пришли в свою альма-матер не только те, кто работал или учился в этом кампусе, но и химики-физики, которых давным-давно выселили в Петергоф, в пригород. То есть собрались не только лирики с биологами, но и матёрые физики, что привело создать полноценную группу, а также запустить котельную, вырастить зелень и установить строгий внутренний распорядок. Пригодились все, всем хватало занятий, каждый дополнял собой маленький учёный мир.

— И тут вы, Андрей Саныч, не правы. — Снова вклинился Кирилл Петрович. — Вы говорите, что в городе плохо, бесперспективно, но так ли это? Вот мы тут отлично устроились. У нас есть запасы еды, по нашим расчётам запасов топлива нам хватит на ещё одну зиму, к тому времени мы добудем ещё. Открытой земли тут столько, что мы сможем посадить картошку и прочие овощи — сделать запасы на зиму. Бандиты? Думаю, уже летом их станет меньше — потянет на природу. Ну, и тут остаётся всё меньше интересного или полезного. Так что скоро мегаполис начнёт скорее отпугивать, чем притягивать. И мы можем этому поспособствовать разными способами… Так что жить можно будет спокойно, не бояться людей — живых. Когда станет спокойно, мы сможем расширяться. Смотрите. С одной стороны у нас Румянцевский садик, огромный двор Академии художеств, широченная зелёная зона Большого проспекта, которая начинается прямо с той стороны университета. С другой стороны — стрелка Васильевского острова, где тоже можно много чего засеять. Затем, через Биржевой мост, Александровский парк с зоопарком — отличное место для выпаса коров, которых будет совсем несложно привезти. А Петропавловская крепость? Что может быть лучше! С северной стороны огромный зелёный луг — даже делать ничего не надо. Внутри тоже отличные площади, и жить можно. И вообще: тут в центре куча старых домов, в которых можно восстановить камины и отличненько сидеть с трубкой и стаканом длинными холодными вечерами. Можно и Адмиралтейство изучить, посмотреть, что там сохранилось, зелёную зону вокруг использовать — думаю, никто не будет возражать, если мы там вырубим остатки деревьев, ликвидируем дорожки. А там и до Новой Голландии рукой подать — готовая современная крепость со всеми удобствами. В целом центр города — не самое плохое место для выживания, ваши окраины — хуже. У нас есть возможность жить в самом центре, пользоваться всеми плюшками, которые даёт близость магазинов, складов, офисов и так далее. Вон оружие у нас прямиком из Главного штаба — с Дворцовой площади. И при этом чувствовать себя как загородом, иметь свои огороды и поля.

Слушатели, другие члены университетской группы, заслушались рассказом о красивом будущем, о славных перспективах, которые их ждут, но Андрей решил добавить ложку дёгтя.

— Согласен, всё так, как вы говорите, тут действительно лучшее в городе место. Разве что, возможно, в ботсаду, большом, на Петроградке, место не хуже. Но всё равно перспективы тут не такие радужные, как вы строите. Пшеничные поля среди развалин. В ближайшей перспективе всё ничего. Лет десять, может даже больше, всё будет терпимо, но… Десять-двадцать лет простоят дома, но сколько выдержат трубы? Через сколько времени в землю начнут попадать тяжёлые металлы из лопнувшей канализации, из сточных вод, которые раньше очищали? Сколько всякой гадости начнёт попадать в воздух, воду и землю? Вот здесь, в университете, когда-то был циклотрон, физфак, химфак, на биофаке, наверняка осталось приличное количество всякой химической гадости, которая со временем начнёт разлетаться. Высокотехнологическое оборудование нужно утилизировать, так же как многотысячные запасы батареек, ртутных ламп, которые везде. Одна батарейка загрязняет сколько, один квадратный метр почвы? А сколько их тут, в этих зданиях? И это только университет, а что другие предприятия, которые остались в центре города или в таких местах, откуда будет стекать в Неву и близлежащие реки? Машины, брошенные на улицах, скоро начнут гнить, с них потечёт железо, алюминий, тяжёлые металлы, масла, продукты разложения пластика… Во всех углах разведётся плесень, чьи споры будут вызывать аллергию и болезни. Да, жить в таком городе, наверное, можно будет ещё десятки лет, но выращивать еду я бы тут не стал. Да и пить воду из Невы — тоже. Да что там пить — брать её для полива. В Припяти проще — там мародёры всё вынесли, остались лишь бетонные коробки, загрязнителей, кроме собственно радиации, мало, потому природа и буйствует. В Петербурге, думаю, будет не так.

— И что вы предлагаете?

— Объединиться, вместе нас будет более пятидесяти человек, уже достаточно большая община для выживания. Мы обдумываем варианты выезда из города, сейчас предпочтительный вариант — Гатчина. Не обязательно центр, может быть частные дома на окраинах, но в любом случае там чище, чем в Петербурге. Чище, но и есть база, инфраструктура, на основе которой можно начать возрождение. Возможно есть пригороды не хуже, но этот ближе всего к нам.

— А Стрельна, Петергоф?

— Они на заливе, а от него мы не ждём ничего хорошего: туда выливается Нева и прочие реки, несущие чёрт-те что. Ну и близость ЛАЭС — атомной станции — не радует.

— Нам нужно обдумать ваше предложение.

— Да, конечно. Я могу пока погулять у вас, если можно, посмотрю ботсад.

…

Обсуждение затянулось и Андрей остался ночевать в университете. Друзья уже привыкли, что он мог уйти в город и пропасть на два-три дня, потому никто не беспокоился. Как же давно он не спал в комнате с центральным отоплением, где не пахло печкой, но было тепло и уютно, даже свет можно было включать, но только при плотно задёрнутых шторах — чтобы не было демаскировки. Когда его инструктировала Карина Олеговна, бывшая студентка восточного факультета, как правильно себя вести, Андрею вспомнились рассказы про блокаду и окна, заклеенные бумагой — чтобы осколков было меньше.

 

Обсуждения тут.

где Андрей гуляет по городу, думает и находит.

 

Говорят, в ногах правды нет. На это отвечают, что и выше её не сыщешь. Как бы то ни было, Андрею хорошо думалось при ходьбе. Не туда-сюда в одном месте, в комнате или вокруг дома, по кварталу, а когда идёшь куда-нибудь по хорошо знакомой дороге. С одной стороны, ноги помнят направление, не нужно отвлекаться и думать, куда идти дальше, а, с другой стороны, виды вокруг постоянно меняются, иногда можно отвлечься и поглазеть. Так что нет ничего лучше для его мысли, чем прямая ровная дорога, знакомая как свои пять пальцев.

Именно таким был маршрут от крепости, как продолжал Андрей называть жильё, в центр города. Он ещё до пандемии много раз ходил этими дорогами, знал их полными людей и машин, ночными, почти пустыми, летними и зимними, и почти всегда ветряными. И после пандемии тоже уже ходил — так в общине появилось несколько картин из Русского музея и небольшая статуэтка белого мрамора со следами копоти из Эрмитажа. Андрей понимал, что это бессмысленно, у них нет возможности хранить произведения искусства в необходимых условия, таких, чтобы сохранить прекрасное потомкам, которые смогут восстановить. Он не питал надежды, что цивилизация так скоро возродится и снова появятся музеи с климатконтролем, что будут реставрационные мастерские, будут туристы и любители высокого искусства. Он понимал, что ближайшие годы будут попытки выжить, удержать хоть какой-то уровень жизни, сохранить хоть какие-то знания — теоретические и практические. Будут бои, метафорически говоря, за технику, за запчасти, за топливо. Он в красках представлял, как в кухнях, похожих и непохожих на средневековые, будут ковать детали для тракторов, как будут переделывать двигатели с бензина на спирт, так как его можно перегнать, а бензин взять негде. Трактор пашет и сеет, но приводится в движение паровым двигателем. Стимпанк какой-то получается, ей-богу. Но это в лучшем случае, если удастся удержаться на краю — в худшем будет каменный век и охотники за крысами на развалинах мегаполисов. Для того, чтобы не вернуться в каменный век, нужна большая община,  позволяющая иметь свободное время и тратить его на обучение, образование, развитие. Нужны книги, учебники и те, кто понимает в них хоть что-то. Если много людей, то нужно много еды, воды, одежды, крыши над головами.

Обо всём этом, коротко говоря — о будущем, думал Андрей, когда размашистым шагом шагал в центр, к Неве.

Да, людей уже много, здоровых — уже двадцать пять человек в общине, плюс трое больных. Чтобы не толкаться в одном здании, вирус всё ещё представляет угрозу, часть людей поселили в соседнем здании — кирпичной пятиэтажке, которая прикрывала основное здание со двора. Там сделали такую же маскировку, первый этаж не трогали, но на третьем сделали обустроенный наблюдательный пункт с хорошей огневой мощью, который контролировал весь двор между зданиями. Страх перед бандами несколько прошёл, их действительно давно не было видно, хотя свежие примеры вандализма встречались.

Много людей, думал Андрей, это хорошо, это вдохновляет, но это же и приносит много проблем. Например, вода. Водопровод, конечно же, давно не работает, но пока нет проблем с питьевой водой — пятилитровые бутыли из магазинов ещё в избытке, есть даже кулеры с девятнадцатилитровыми. Однако, всему приходит конец, община растёт, за водой приходится ездить всё дальше.

Из этого появляется следующая проблема — канализация. В домах она ещё работает, пассивно, пока не забилась, пока не заполнилась. Биотуалеты тоже отлично справляются, но и их ресурс не бесконечен. Когда начнутся проблемы с основной канализацией, придётся думать о переезде. Вот хотя бы сюда — Андрей вышел на берег Обводного канала — здесь не будет проблем с канализацией.

Тут будут и другие проблемы. Здания ветшают. Минимальный ремонт мы можем проводить, то же листовое железо для крыш найти легко. Пока легко. Новые стеклопакеты, наверное, найдём, в крайнем случае, вынем из других зданий, где будет похожий размер окон. Мебель тоже не проблема. Пока. Нежилые дома очень быстро начнут рушиться, промерзать, промокать и та же мебель придёт в негодность. Магазины без человеческого внимания перестанут представлять ценность. Даже консервы, которые, казалось бы, практически вечные — намокнут и начнут ржаветь, это в Арктике во льдах они могут храниться веками, у нас так не получится.

С другой стороны, очень скоро расплодятся мыши, крысы и прочие твари, падкие на плоды человеческих рук. Ладно тела, но ведь сколько ещё всего вкусного в городе. Думаю, на больших складах муки, где-нибудь на хлебозаводах, уже идёт пир горой. Вон в Ленте на Балтийской мы уже встретили такой пир в миниатюре. И ладно если грызуны просто конкуренты за остатки легкодобываемой еды, но они ещё и разносчики заразы. А оголодавшие огромные стаи, когда закончится вкусная еда, начнут есть всё подряд, нападать на всё живое, включая человека. Или на них начнут нападать — придут в города волки. Хотя нет, вряд ли, они ещё не успеют размножиться в нужном для этого количестве.

Проблемы будут возникать лавинообразно, одно цепляет другое, оно создаёт третье и четвёртое… и так по кругу.

И про банды, вспомнил Андрей, не нужно забывать. Ресурсы стремительно заканчиваются, значит люди будут становиться всё более жестокими, битвы за остатки всё кровопролитнее. Бензин кончится, начнут ходить пешком, что даже опаснее, так как начнут заглядывать в каждый угол. И притягивать их всех будет город, как наибольшее скопление полезных артефактов погибшей цивилизации. Всё приводит к мысли, что нужно уходить из города. Но куда? И, что немаловажно, как?

Двадцать пять человек, куча вещей, гора оружия, нужно запастись продуктами, водой — не факт, что загородом легко найдутся колодцы или другие источники питьевой воды — одеждой, баллонами с газом, посудой… да всем, что нужно для нормальной жизни. И книги взять, конечно же! Книги, которых уже набралась приличная библиотека. Андрей не представлял себе, как всё это можно куда-то перевезти. Да, парк автомобилей у них пополнился, на ходу больше десятка машин, включая несколько полуторок и один КамАЗ.

Порыв холодного ветра с залива повернул мысли в другую сторону. Холод. Сейчас и летом будет ещё ничего, но зимой. Многоэтажные дома сложно согревать без центрального отопления. Можно найти старые дома, где сохранились печные трубы, крепость — из таких, но и в них редко сохранились печи. Вряд ли эти трубы будут исправно функционировать. Есть вариант поставить печки, которые продают для дач и бань — в магазинах их легко найти, но надо же будет ставить в каждую комнату, минимум в каждую вторую. И где-то найти уйму дров — в самом городе столько нет, разве что стройматериалы пустить в ход. И мебель, как в блокаду. Плохой вариант, подумал Андрей и представил пятиэтажку, у которой почти из каждого окна торчит жестяная труба современной буржуйки. Разве что как временное решение. Но что у нас бывают более постоянным, чем временное?

Тем временем Андрей уже дошагал до Фонтанки, перешёл её и свернул к Крюкову каналу, который совсем рядом впадал в Фонтанку. Или вытекал из неё — такая система рек, каналов и протоков, что невозможно понять и запомнить. Здесь его мысли отвлеклись от насущных вопросов. Он любил воду, реки и каналы Петербурга, их набережные и архитектуру. Фонтанка ещё была покрыта льдом с толстым слоем снега, но они уже сильно намокли, около моста виднелись тёмные промоины.

Подняв взгляд от воды, Андрей оглянулся кругом — почти все здания, старые, дореволюционные (ещё одно слово, которое дико звучит в постпандемическом мире), начавшие разрушаться задолго до пандемии. Только Никольские ряды, уменьшенный Гостиный двор, приведены в порядок. Ну и щеголяют два собора, Троицкий своим шпилям впереди и Никольский куполом за спиной.

— Как хорошо, что в городе много воды, при желании можно в ступе толочь. — Тихо, почти про себя, напел Андрей и поразился тишине.

Вроде бы весна, вот-вот листья начнут распускаться, а где-то уже, но ни одной птицы не слышно. И, к счастью, ни одного человека. Или к несчастью, сразу же одумался Андрей, ведь может быть хороший человек, не обязательно бандит. Но так уж устроен наш разум, что лучше подумать плохое, чем хорошее. Если подумал плохое, то эта мысль спасёт, если подтвердится, или обрадует, если окажется напрасной — действительность лучше, чем я думал! А если подумать о лучшем варианте, то не спасёт и не обрадует.

Андрею не хотелось уходить с угла Фонтанки и Крюкова, тут было так тихо, спокойно, даже уютно. Как встреча со старым знакомым, другом. Когда-то он тут бывал часто, проходил с севера на юг и обратно, с запада на восток и тоже обратно, просто кругами. Пола — полюс Парижа, вспомнил Андрей и грустно усмехнулся. Даже по льду когда-то ходил, расчищал площадку от снега. И на кораблике катался. Последнее вряд ли удастся повторить, разве что на лодке, на вёслах или моторе.

Эта мысль вернула рассуждения о будущем на место и, вздохнув, Андрей направился дальше, мимо Никольского собора к остаткам Мариинского театра.

Театр был одним из первых уничтоженных мест, которые повстречал Андрей в своих прогулках по городу. Особенно пострадала новая сцена с её ониксовой стенкой: новое здание из стекла и бетона отлично годилось для выплёскивания агрессии, а оникс — замечательный сувенир. Из старого здания Андрею удалось вынести несколько элементов декора, липовый подсвечник с лампочками. Вандалы оправдали своё название и вели себя как в римском театре.

Большая пластиковая бутылка гулко прокатилась по камням набережной и упала в канал. Проблема нашего мира, постпандемического мира, в том, что мы используем невозобновляемые ресурсы. До трагедии такими ресурсами были уголь и нефть, которые так и не успели закончиться. Сейчас почти все ресурсы невозобновляемые: консервы, одежда, оружие, машины, бензин, инструменты — всё, чем мы сейчас пользуемся. Даже питьевая вода в городе — ценный ресурс, который уже сложно найти. Если уйти из города, то там, возможно, будет легче: нет проблем с водой, еду можно вырастить, скорее всего, легко найти бесхозных коров, овец, коз, устроить ферму. Там будут свои проблемы, например, где брать лопаты? Не сейчас, а через 5 лет, когда старые сломаются. Город притягивает к себе не только потому, что тут есть много всего готового, но и потому, что тут есть возможность хоть как-то восстановить производство. Поставить солнечные батареи, сделать двигатели на спирту и запустить хоть какие-то простые станки, что-то сделать и начать развитие не с самого нуля. А в деревне, на ферме, что ты сделаешь? Только кузницу открыть и ковать самый простой инструмент. Правда этому тоже придётся учиться — найти кузнеца сейчас сложнее, чем утку в городе. Уток нет, видимо, потому, что слишком пахнет падалью, мертвечиной. Только падальщики сбегаются в умерший город. Распадающийся, гниющий город. Надо отсюда уходить.

На заводе рядом с нами, продолжал размышлять Андрей, свернув направо — он не любил площадь Труда и хотел пройти Исаакиевской собор, выйти на набережную и пройти по ней до Зимнего дворца. На заводе мы нашли несколько вагонов и десяток платформ, их можно слегка переделать, облегчить и погрузить наш табор. Железные дороги ещё в хорошем состоянии, можно уехать куда-нибудь. Не очень далеко, чтобы устраивать мародёрские походы в город, но туда, где можно сажать пшеницу, капусту — кстати, да, надо не забыть про цингу и проконтролировать питание. Так вот, найти место, где можно и сельским хозяйством заняться, и животноводством. И хоть каким-то производством, чтобы постепенно перейти, пусть и с деградацией, на самообеспечение.

Для этого нужно много народу, чем больше людей, тем выше специализация, тем эффективнее производство, тем больше времени остаётся на развитие или, хотя бы, поддержание уровня. Двадцать пять человек — это сейчас много, в городе, где каждый человек ест, пьёт и ходит в туалет, но ничего толком не производит. На ферме всё будет иначе. Раньше, в эпоху роботизации, не нужно было много рабочих — один тракторист поле до самого горизонта может обработать, а коровы так вообще сами доятся автоматами. Где же взять людей? Есть два варианта: остаться пока в городе и собирать их — Петербург большой, тут должны быть ещё люди, и новые приходят — бывший мегаполис до сих пор как магнит. Либо уйти в пригороды, искать в дальних городках и деревнях такие места, куда вирус не дошёл или лишь слабо коснулся. Или ещё вариант: уйти в сельскую местность, но в городе оставить дозор, который будет отлавливать людей и показывать им направление, где мы живём. Надо будет обсудить это на совете.

Исакий! Исаакиевский собор выскочил на Андрея, который шёл по набережной Мойки, прямо из-за угла. Огромный, величественный, блестящий, с высоко поднятым на колоннах куполом. И совершенно пустой. Собор пережил войны, выстоял и пандемию. Почти все банды обходили стороной церкви и соборы, то есть они в них ночевали, жгли костры, чтобы приготовить ужин и завтрак, но не грабили и не сжигали сами соборы. Точнее, если и грабили, то церковные лавки, которые не имеют отношения к церкви — тех самых торговцев, которых Христос выгнал из храма. Потому Исакий почти не пострадал за последние месяцы и стал ещё более важным и впечатляющим, чем раньше: красный гранит колонн и грязно-серый мрамор величественно поднимаются к заброшенному людьми серому питерскому небу. И потому же внутри было просто сказочно: после города полного оттенков серого, с низким небом, давящим на затылок — простор, мрамор колонн уходит вверх к свету разбитых окон, которые, кажется, выше самого неба; жёлтые отблески многочисленного золота; фрески, состаренные копотью костров; воздух свеж и приятен, до сих пор с оттенком воска и ладана. Грязный каменный пол со следами костров дополняет картину, увеличивая контраст между тем, что наверху, выше неба, и земным, приземлённым, обыденным. Стоишь в центре собора — и как будто на границе низменного и возвышенного.

Перекусив в соборе — там хотя бы не было ветра — Андрей пошёл дальше, к Неве. Александровский сад, вместе с дубом Александра Второго, был пущен на дрова, скорее всего теми самыми людьми, что ночевали в соборе, потому Гром-камень, на котором стоял Медный всадник, сразу бросался в глаза. Андрею уже надоела эта разруха, следы вандализма на каждом шагу, потому он прошёл вдоль Адмиралтейства и вышел на набережную красавицы Невы, спустился по гранитным ступеням и сел, укрывшись от вечного ветра.

В отличие от маленьких рек и каналов, на Большой Неве не было сплошного льда, но ещё плыли огромные льдины из Ладоги. Они медленно проплывали по тёмной воде, неся на себе мокрый снег, иногда чаек и совсем изредка — вмёрзшие камыши. Тут, спиной к поваленному Медному всаднику и погоревшему Сенату и Синоду, можно не замечать следы погромов на другой стороне широкой реки, обращать внимание только на знакомые силуэты: Кунсткамера с характерной башней, Академия наук с колоннами, торец здания Двенадцати коллегий, филфак, Меншиковский дворец и дальше налево — Академия художеств. Знакомый и любимый вид, который пока ещё не изменился. И запаха от холодной воды не было. Надеюсь, подумал Андрей, ещё долго можно будет сюда приходить и любоваться прежним видом. Предаваться ностальгии.

Что-то я совсем раскис, как будто последний раз тут сижу, последний раз всё это вижу. Ностальджиии! Нет, нужно собрать себя в кучку и заставить думать не о прошлом, а о настоящем и будущем. Прошлое у нас в прошлом, а будущее скоро станет настоящим. Надо собраться и пойти куда-нибудь дальше. Или обратно — кажется, почти всё важное я уже обдумал.

Андрей уже был готов подняться, но, заметив движение на другой стороне Невы, около спуска к воде чуть правее, замер. Люди.

 

Обсуждения тут.

где ищут оружие, а находят человека.

 

Вовсю пригревало весеннее солнце и Дмитрий расслабился, стоя прислонившись к стене дома. Он ждал Андрея с Виктором, которые помогали обустроиться Дементьевым в гостиничном номере. Это же солнце било в глаза и мешало рассмотреть первую цель их похода — оружейный магазин, располагающийся в отдельном здании совсем уже близко. Двухэтажный дом на другой стороне улицы, между длинным зданием бывшего завода, мимо которого им нужно пройти, и трамвайным депо, тоже, кажется, бывшим. Завод постепенно заменился офисами, превратился в очередной бизнес-центр. Можно подумать, рассуждал Дмитрий, у нас был так развит бизнес, что на каждом углу необходимы бизнес-центры. Правильнее было бы назвать услуга-центры или шарашка-центры. Не пойми какие мелкие фирмочки снимали микро офисы в этих старых зданиях. Как и в нашей крепости: судя по тому, что осталось, было немало сомнительных организаций. Но это я отвлёкся. Что же это там поблёскивает рядом с магазином?

Когда они подошли ближе, Дмитрий понял, что магазин не только разграблен, но грабители ещё отлично повеселились. Весь асфальт был завален гильзами разных видов, газовыми баллончиками, а также целыми и битыми бутылками из-под виски, текилы и хорошего коньяка. Стёкла разбиты в мелкую крошку — били и расстреливали методично. Проезжая часть чернела следами шин, кто-то понтовался резко тормозя, разворачиваясь на ручнике — показывал своё мастерство. Которое, похоже, оказалось ниже, чем думали, —  выгоревшая машина лежала на боку уткнувшись носом в забор трамвайного парка. На днище отчётливо виднелись следы от дроби и крупных пуль — видимо именно расстрел привёл к пожару, водитель весьма аккуратно её положил, перегородив тротуар.

— Знатно повеселились. — Протянул Виктор, — странно, что не поубивались.

— Может и поубивались, трупы своих забрали, скорее всего. Даже не знаю, стоит ли тратить время и заходить внутрь.

— Думаю, стоит, Андрей. Судя по «веселью», они не слишком тщательно обыскивали магазин, могло остаться много полезного. Самое лучшее обычно не лежит на виду.

— Хорошие сейфы нам тоже не вскрыть.

— Посмотрим. Давайте так: я начну с офисной части, посмотрю что и как у них в бумагах, документах, посмотрю нет ли среди них ключей и паролей. А вы займётесь мародёрской деятельностью — проверите, что осталось после погрома.

— Окей!

Магазин их встретил трупом охранника — чуть полноватый шкаф, который, видимо, до последнего выполнял свою работу. Зрелище неприятное и не потому, что труп лежал уже несколько дней, и не потому, что его погрызли какие-то звери — крысы, кошки или собаки — сколько потому, что он был расстрелян примерно как автомобиль, то есть полностью. От лица ничего не осталось, бронежилет — в клочки, только ноги практически целые, а черные кожаные ботинки даже чистые.

…

Как и ожидалось, в магазине практически не осталось ничего интересного, да что там полезного — целого. Первый этаж, где продавалось собственно оружие, был разнесён в щепки. Витражи разбиты, манекены расстреляны, обувь на стеллажах тоже служила мишенью, как в тире. При этом видно, что бандиты тут переодевались: на полу насчитали около десятка штанов и курток — видимо, снятых в обмен на то хаки, которое подобрали себе в магазине.

На втором этаже было чище, видимо из-за того, что там не было оружия, многим пьяным вандалам было лень подниматься по крутой лестнице. Вот там Андрей поживился пучком удочек, мешком катушек разнообразных видов лески, крючками, блёснами и прочим рыболовным инвентарём.

— Зачем тебе это? — Удивился Дмитрий.

— Рыбу ловить.

— Это понятно, капитан Очевидность, но где? В ближайшей речке, что ли?

— Там ближайшие годы не стоит ловить, но пригодится где-нибудь ещё. Помнишь притчу про бедняка и удочку? Мы сейчас те самые бедняки, хотя может показаться, что у нас всё есть.

— Эй, ребята, смотрите. Здесь окно разбито и, судя по следам внизу, отсюда явно кто-то выпал.

— И вряд ли сам. Хорошо, что тут так капитально разграблено — у них нет повода вернуться и повторить.

— Да уж…

Кроме некоторой туристической снаряги, которую было решено оставить в гостинице у Дементьевых, в служебном помещении нашёлся винчестер — оружие убойное в ближнем бою, самое то, для самообороны в магазине, но воспользоваться им не успели, потому он лежал в укромном месте с двумя коробками патронов.

— Добротное оружие, давно такого не держал в руках. — Прокомментировал Дмитрий. — Если не возражаете, возьму его себе. Оно требует некоторого навыка и у меня получится эффективнее всего. Могу отдать пистолет, если владеете двумя руками, то можно стрелять по-македонски.

— Смешно. — Ответил Андрей, но пистолет взял, так как ничего другого у него не было — не хотел связываться с чем-то тяжелее, признавая, что толка будет мало, не его это дело воевать.

— Мне кажется, из этого места мы выжали всё, что можно, начинаем впустую тратить время. Пошли искать склад.

— Ты сказал клад? Да! Пошли искать клад! Пиастры! Пиастры!

— Надеюсь, там будет что-нибудь полезнее пиастров… и безопаснее пиратов.

— Окей, веди, ты один знаешь дорогу.

— Примерно, надеюсь, вспомню по ходу дела, там не так уж много всего.

Со вторым Дмитрий ошибся, но, к счастью, оказался прав в первом — приметы нашёл, дорогу вспомнил, хотя сначала пришлось немного поплутать: на каждом шагу бетонные заборы с колючкой поверху. Места оказались удивительными, во всяком случае, Андрей удивлялся почти на каждом шагу. Первое, что его удивило, нашлось сразу за углом, за длинным зданием завода, стоящим вдоль улицы. За ним, через небольшой проезд, располагалось некогда шикарное здание ДК сталинской эпохи. Сейчас, конечно, ни от дворца, ни от культуры не осталось и следа, просто дом, но находка была неожиданной. Площадь перед ДК, как это у нас обычно бывает, заняла полустихийная стоянка — на разбитом до щебёнки асфальте до сих пор стояли несколько легковых машин и две Газели.

— Когда-то было красивое здание. Интересно, что тут теперь?

— Теперь тут запустение, как и везде, а до этого, думаю, был очередной бизнес-центр, посмотри — названия офисов.

— И, похоже, мародёры, судя по всему, не добрались сюда, стоит зайти позже.

Затем эту фразу они повторяли много раз, так как на их пути встретились: детский магазин, строительный магазин, автомобильные запчасти, швейная фабрика, производство пластиковых изделий, сувенирных изделий, металло- и деревообработка, готовый металлопрокат. Да, станки не работали без электричества, но где-то могут быть резервные генераторы, а куда-то их можно привезти. Ещё встретились насосы, электродвигатели, парфюмерный склад, мебельная фурнитура, замки, обувь, интернет-магазины… чего только не было в этом углу между двух железных дорог, за заборами с колючей проволокой. И это они прошли всего-то одной дорогой, не заглядывали за сами заборы. Хотя, если судить по состоянию этих самых заборов и ворот в них, за ними мало чего интересного — одни ворота вообще заросли травой, их не открывали минимум пару лет.

В здании почти у самой железной дороги они, наконец, нашли искомое. Офис с небольшим складом товаров для туристов и любителей активного выживания в дикой местности — простое, но эффективное оружие. Почти то, что нужно: Петербург ещё не стал дикой местностью, но выживать уже приходится по всем правилам. Дмитрий был доволен: неразграбленный склад оружия, пусть тут нет тяжёлого вооружения, нет оружия для военных и спецназа, но всё равно глаза разбегаются. Он с удовольствием, со знанием дела, медленно и со вкусом, изучал, рассматривал, раскладывал по кучкам — это обязательно взять, это в первую очередь, это во вторую, это можно оставить до следующего раза (когда-нибудь), а это можно просто уничтожить, чтобы не досталось врагу. Виктор выбирал себе что-нибудь потяжелее, поэффектнее. Андрей подобрал себе пистолет с длинным дулом и обоймой побольше, выбирал не со знанием дела, а из эстетической красоты, и предполагаемой точности боя. Главное патронов побольше взять, чтобы пистолет не превратился в молоток.

— Тут столько всего вкусного, — заметил Виктор, — что нам всё сразу не унести. На складах, что тут рядом, должны быть какие-то тележки. Давайте возьмём парочку, загрузим их и всё сразу увезём?

— Отличная мысль! Сходи вдвоём с Андреем, а я пока закончу разбирать, отделять зёрна от плевел.

— Окей!

Прямо напротив, около самой железной дороги, располагался огромный ангар, в котором, видимо, сдавали в аренду контейнеры.

— Вот туда-то нам и нужно, там должны быть тележки.

— И ещё куча всего полезного, сданного на хранение. И если положено — то не покладено. А если не покладено — то зарыто!

— Пошли уже, тигрёнок!

На складе стояла полная темнота и глазам требовалось время, чтобы адаптироваться. Постепенно стали проявляться контейнеры, все, почему-то, с открытыми дверями.

— Что вам нужно, люди? — Раздался глас небесный.

Глас небесный — именно такая характеристика голоса пришла в голову Андрею первой. Он шёл откуда-то сверху, казалось, не из одного места, а из каждого уголка металлического свода. Голос в равной степени был человеческий и какой-то ещё. Если не загробный, могильный, то механический, в какой мере этим прилагательным можно назвать современных роботов.

Виктор вскинул автомат, с которым не расставался, и начал водить дулом, ища источник голоса. Андрей замер, ожидая продолжения.

— Уходите, вам здесь не место! — Продолжались гулкие перекаты гласа.

Андрей быстрым движением, которое долго тренировал и оттачивал, чтобы было как в фильмах, достал пистолет и выстрелил в стенку одного из контейнеров. Получилось оглушающе.

— Я знаю, ты там. Выходи подняв руки, нас много и все вооружены. — Виктор, стараясь не рассмеяться, тихонько крякнул при последних словах.

С минуту стояла тишина, а затем в открытых створках контейнера появился человек с поднятыми руками. Виктор автоматом показал ему выйти на свет. Оказалось, что это совсем ещё мальчик, подросток лет шестнадцати, лохматый, худенький, ещё нескладно сложенный, но уже видно, что вырастет высоким и видным мужчиной. Если выживет.

— Ты тут один?

— Да.

— И что ты тут делаешь? — Проводил допрос Виктор, который отошёл на пять метров и снял маску.

— Прячусь.

— Это и ежу понятно. От кого прячешься?

— Да от всех. От вируса.

— Оружие есть?

— Нет.

— А зачем пугал нас?

— А зачем сунулись?

— Ты молодец, хорошую звуковую систему сделал. — Вмешался Андрей. — Но был слышен твой настоящий голос из контейнера, так я тебя и нашёл. Колонки под крышей поставил, да?

— Да, в соседнем здании интернет-магазин, там взял. И не говорите, что украл — это неправда!

— Никто тебя и не винит, мы за тем же пришли. Звать-то тебя как?

— Марат. Или просто Мар, как меня тут звали.

— Меня Андрей зовут. Так ты тут и работал.

— Ну да, чего бы ещё я тут сидел?

— И жил тут?

— Ну да…

— Чего так? А родители твои где?

— Отец был, он меня сюда и привёз, но умер, ещё до вируса этого дурацкого. Вот нашёл работу, где жить можно, и хорошо. Не хочу возвращаться домой, там плохо. — Чем плохо он не захотел объяснять, но по лицу было видно, что действительно паршиво было парню.

— Марат… или Мар. Тебе-то какое имя больше нравится?

— Марат.

— Окей, значит будешь Маратом. И забудь другое имя, как будто его и не было. Хочешь пойти с нами? Жить не в ангаре, а в нормальном доме, с кроватью, где спать, кухней, где есть. У нас вкусно готовят. В доме тепло и уютно. Люди добрые и приветливые, тебе понравятся.

— Можно… только у вас вируса нет?

— Есть, но мы его умеем изолировать. Люди, вот Виктор, например, только на улице в маске ходит, дома-то без неё, там всё чисто и хорошо. Сначала тебя поместим в карантин, чтобы быть уверенными, что ты сам не заразен, а потом будешь свободен как ветер.

— Мне нравится.

— А чем ты тут занимался? Что умеешь делать?

— Я тут всё делал: сторожем работал, дворником, машины мыл, с разной техникой работал, на погрузчике, минитракторе, на всём, что ездит и поднимает. Чинил по мелочи. Хозяин говорил, что у меня руки из нужного места растут. Не знаю уж из какого это места, но хвалил меня и платил хорошо, мне хватало на всё.

Андрей не стал комментировать, что скорее всего платили Марату мало, просто у него потребности были минимальные. Парень ему понравился.

— Это замечательно, думаю, что ты и у нас будешь нарасхват, тебя полюбят. Но вернёмся к сегодняшнему дню — мы пришли сюда за тележками, чтобы отвезти один груз домой. Ты тут должен всё знать, есть тут что-нибудь подходящее.

— Да, конечно! — Обрадовался Марат, что может чем-то быть полезен. — У нас много всякого такого. Пойдёмте покажу!

— В темноту?

— У меня есть мощные фонари, настроил систему освещения — это не проблема.

— Тогда показывай.

— У нас есть рохли…

— Кто?

— Ну это такие… — Марат показал руками что-то вроде большой двузубой вилки. — Вы видели их в больших магазинах, отлично подходят для перевозки паллет, коробок и ящиков.

— А! Понял. Это как сдвоенный самокат для грузов. Там есть гидравлика, чтобы поднимать п-образную площадку на нужный уровень.

— Да-да! Но рохля хорошо ездит только по ровной поверхности, я проверял, на наших ямах с ней одна морока. Потому у нас купили одну тележку с мотором, самоходную. Зверь-машина!

— Хм, заинтриговал. Показывай.

Тележка действительно оказалась отличной вещью. В пару раз больше, чем обычная садовая, на трёх колёсах, два больших несущих и третье маленькое сзади, где ручки; с низкими бортиками и плоским дном, под которым прятался простенький бензиновый мотор. Небольшой бензобак располагался между рукоятками. Тележку, особенно пустую, можно было толкать вручную, но если её хорошо загрузить, Марат сказал, что реально выдерживает до двух тонн, то мотор позволяет неторопливо двигаться, правда только прямолинейно, поворачивать — сложно.

— Отличная штука! Точно берём. И рохлю тоже — хотя бы за название. Что ещё хорошее есть?

— Подъёмники есть, для паллет и более универсальные, но думаю, вам такие не нужны.

— Да, пока не нужны, бензина на них много идёт, большие они.

— Топливо — это не проблема, у меня тут ещё несколько кубов есть.

— Ничего себе! Откуда?

— Да про запас поставили цистерну, чтобы на технику всегда хватало. Ну и продавали, налево, иногда. Тут рядом производство моторов — им иногда отливали сотню литров.

— Красиво живёте!

— Жили… Я один остался.

…

Дмитрий очень удивился, когда увидел Виктора, управляющего тарахтящей тележкой. За ним рохлю, с гордо восседающим на огромной канистре с соляркой Маратом, которую толкал Андрей.

— Вы очумели так шуметь?

— Да ладно, — отмахнулся Андрей, — шанс, что нас услышат так мал, что можно на это забить. Зато можем увезти всё, что ты захочешь. До двух тонн самоходка берёт, и ещё сюда можно немного нагрузить.

— Хорошо, разжились, согласен.

— Там ещё есть. Это, кстати, Марат — собственник всего этого транспорта. Это Дмитрий, наш военачальник, главнокомандующий.

— Привет! Ты, Марат, не заразный?

— Не должен быть, но вы лучше держитесь подальше пока. Или маску наденьте.

— Надену, нам ещё целое семейство забирать с собой, не забыли?

— Нет, конечно, так что давайте собираться и в обратный путь. Двигаться будем совсем медленно.

— И отправим Виктора в авангард, проверять дорогу.

…

Процессия, к тому моменту, как группа добралась до крепости, выглядела знатно. Впереди шёл Виктор, проверял дорогу, предупреждал о ямах и поребриках. Затем ехала самоходная тележка под управлением Дмитрия, который отказался доверить кому-то своё добытое сокровище. Дальше шёл Павел с рохлей, на которой было нагружено столько всего, что его самого было еле видно. Его окружало трое детей, которые придерживали вещи — они часто пытались выскользнуть, когда Павел наезжал на неровность асфальта. Сразу за этой горой на колёсиках шла Елена, жена Павла, а Андрей шёл в арьергарде, прикрывал тылы. Посмотреть на это шествие вышли все, даже Ирина, которой стало лучше, смотрела в окно своего лазарета.

 

Обсуждения тут.

где начинается, но не заканчивается поход за оружием.

 

Широкая дорога, явно новый асфальт. Откуда он такой новый, мелькнула мысль, странно… И зачем я стою посередине дороги? Нужно куда-то спрятаться. Вокруг никого, но как-то тревожно. Вдруг какой-то скрежет, дрожь земли под ногами. И проезжая часть раскрывается прямо по двойной сплошной — одна полоса направо, вторая, с разрывами, — налево. Щебёнка и песок летят фонтаном, искрясь на солнце. Интересно, а что с коммуникациями? Из трещины вылезает длинный зелёный побег и замирает, как будто обнюхивает. Что это, боже мой! Земля трясётся всё сильней, надо постараться убежать, пытаюсь повернуться, но чувствую, что-то крепко держит за левое плечо. Пытаюсь повернуть голову — бесполезно, голова не поворачивается. Толстенный побег с миниатюрными мелко дрожащими листьями уже прямо перед лицом.

— Андрей! — Неожиданно произнесло растение.

Андрей не успел ничего подумать про эту несуразность и… проснулся оттого, что Дмитрий тряс его за плечо.

— Просыпайся!

— Ааа, это ты! Уф, мне сон снился.

— Ничего, реальность повеселее будет, вставай. — За окном уже было совсем светло. — Да,  — догадался Михаил, — ты последний, Виктора уже разбудил. Знаешь, от Виктора это… попахивает.

— Знаю, — отмахнулся Андрей, спуская ноги с кровати, — я, когда нашёл их с Мариной, отобрал у них выпивку, но он, похоже, успел подсесть и постоянно её где-то находит. Сейчас это не проблема, как ты знаешь.

— Нехорошо это… считай на военном положении находимся, а его с утра опохмелиться тянет. Разве это дело?

— Дима, я ничего не могу сейчас сделать, попробуй ты с ним поговорить, может он тебя, главнокомандующего, послушает.

— Я поговорю, а ты попробуй через Марину на него воздействовать, она же должна понимать.

— Хорошо, попробую. А пока дай мне одеться и собраться.

— Окей, приходи в столовую. Там быстро завтракаем и в путь-дорогу.

Андрей любил утром поспать, потому частенько задерживал группу, если они куда-то собирались с самого утра. Зато он любил в одиночку ходить вечером, уже в сумерках — подумать, поизучать брошенные машины на предмет чего ценного и вообще изучить обстановку, боевую диспозицию, так сказать. Сегодня же планировался важный поход и начать его следовало пораньше. Кто его знает как дело повернётся.

Столовая располагалась на втором этаже, который почти все уже называли первым. Дело в том, что настоящий первый этаж сделали баррикадой или, можно сказать, бутафорией. Как защититься от проникновения в окна первого этажа, даже если они высокие? Забить окна, первый приходящий в голову вариант. Заложить кирпичом — второй вариант. Но оба они отпадают, так как выдают обороняющихся с головой. Учитывая, что сила общины была совсем невелика, семь человек, несколько простых охотничьих ружей, автомат калашникова и четыре пистолета, при минимуме патронов, — учитывая всё это, они не рассчитывали, что могут дать существенный отпор вооружённым бандам, которые доводили начатое пандемией до логического конца. Потому нужно было прятаться, а значит — обороняться без забивания и заложения окон. Был придуман вариант некоторой защиты, во всяком случае, выигрывание времени. Комнаты, выходящие на улицу, не трогали, оставили всё как было, но двери, которые в них вели, закрыли на замки, забили досками, забаррикадировали. Так что, если заглядывать с улицы, то кажется, что дом заброшен, а если забраться внутрь, то потребуется порядочно времени, чтобы выбить дверь и проникнуть в коридор. С другой стороны, там, где забор и гаражи, натянули незаметные сигнальные леску и проволоку. Лестницы на второй этаж подготовили к защите при штурме. Таким образом община чувствовала себя в относительной безопасности, но всё равно хотелось больше оружия. Именно за ним сегодня и собиралась экспедиция.

Дмитрий знал не только оружейный магазин поблизости, его скорее всего разграбили давно, так как он стоял на большой дороге, но и склад магазина оружия и средств самозащиты, который прятался за гаражами в каком-то складском районе, куда и попасть было не так просто. Там могло и не быть хорошего, мощного оружия, но обязательно найдётся что-нибудь полезное для защиты себя и своего дома. Решено было пойти втроём — Игорь хотел повозиться с машинами, проверить их, смазать как следует. Он много лет владел продукцией советского автопрома, так что пришлось научиться разбираться в устройстве машины. Правда зачем они, эти самые машины, им были нужны, общинники ещё не решили, но лучше обладать, чем потом выяснить, что не хватает. Девушек же решили не брать по той причине, что планировали на обратном пути тащить тяжести. Да и три человека — вполне достаточно для такой вылазки, да и не слишком заметно.

В дверях столовой Андрей на секунду замер: над газовой плитой в две конфорки шаманила Мира. Заминка была совсем небольшая, но Виктор её всё же заметил.

— Проходи, — не оборачиваясь сказала Мира, — сейчас кофе будет готов, каша уже на столе.

Свари мне кофе, и я буду верен тебе — вспомнилось Андрею. Чёрт, опять не о том думаю. Надо что-то с этим делать, мешает и жить, и просто работать. Но не сейчас, сейчас — труба зовёт, хвост пистолетом, руки автоматами, а ноги — вообще подствольными гранатомётами.

…

Утренний воздух обдавал морозной свежестью, если закрыть глаза, то могло показаться, что стоишь не в стремительно разрушающемся городе, а где-то на природе, в ещё тихом весеннем лесу. Как писал классик: «Если день начинается воскресной тишиной, а вы точно знаете, что сегодня среда, значит что-то неладно.» И Андрей точно знал, что неладно в его Датском королевстве. Неладно настолько, что это уже не королевство и даже не княжество — так логово разбойников, которые ходят по дорогам и грабят всех подряд.

Пройдя квартал, они вышли на широкую улицу. Солнце уже достаточно поднялось, чтобы не только убирать серебро ночной изморози, но и для того, чтобы создавать удобную густую тень, по которой двигались трое мужчин. Наверное, это была излишняя предосторожность и можно было выйти погреться на ласковое весеннее солнце, но никто не рискнул. Маловероятно, что кто-то ночует в этих домах, а любое быстрое средство передвижения издаёт столько шума в этом вымершем городе, что можно успеть сто раз спрятаться до того, как тебя заметят. Правда банд на машинах или мотоциклах практически не осталось — трудно достать бензин. Он есть, даже на автозаправках, но попробуй его оттуда получить без электричества. Далеко не всем хватало терпения выкачивать его вручную или запускать дизель, на который тоже нужно топливо, чтобы запустить штатные насосы бензоколонки. Некоторые брались за это дело и оно, это дело, заканчивалось взрывом. Община владела тремя легковушками, джипом и микроавтобусом с полными баками, а также десятком канистр, которые Виктор с Андреем принесли из близлежащих гаражей. Пока они не знали, как тратить это сокровище, потому просто чахли над златом.

— Надо бы подняться на эти мосты, посмотреть, что там да как. — Заметил Дмитрий.

Они как раз проходили под железнодорожным мостом, окружённым двумя узкими, односторонними мостами ЗСД — западного скоростного диаметра, новой автомобильной магистрали, соединяющей север и юг города вдоль самого залива. Железнодорожная ветка тут проходила исключительно грузовая, никаких электричек тут никогда не ходило, ведущая к заводу и куда-то ещё дальше.

— А что туда подниматься? Дороги и дороги.

— Я уже думал об этом, железная дорога идёт на завод, там должно быть что-то интересное — завод большой, там и спрятаться можно так, что все оставшиеся на Земле люди не найдут. Моя мечта — дрезина, чтобы тихо, но быстро передвигаться по железной дороге, по которой у нас можно доехать почти куда угодно. Сел, погрузил вещи, такой домик на колёсах, и поехал куда захотел. Красота! — Андрей несколько размечтался. — Это я к тому, что, возможно, такая есть на заводе. Или её там можно собрать.

— Мысль неплохая, — поддержал Дмитрий, — нужно будет сходить, присмотреться. Завод выпускал трактора и прочую технику, должно быть что-то полезное, хотя бы дизель. Или старый танк — поставить на рельсы и вперёд, любую банду распугает.

— Тяжёлый слишком, да и снарядов на него не найти. Лучше вагон переделать, поставить пару пулемётов. Дрезина, за ней пара вагонов — жилой и грузовой, и езжай хоть на Дальний восток, хоть на Суэцкий канал. Нужно продумать идею посерьезнее, может пригодиться. Обязательно пригодится…

Андрей замер на месте, остальные по инерции прошли ещё несколько шагов.

— Вон там напротив, в магазине, было какое-то движение. Похоже на неумелую попытку спрятаться. — Напротив них, немного наискосок, на углу стоял пятиэтажный каменный дом, в котором магазин занимал три окна, некогда застеклённые и наглухо завешенные рекламными плакатами.

— Думаешь выжившие?

— На банду не похоже, они бы не испугались.

— Тогда пойдёмте пообщаемся, — Дмитрий взял командование на себя, — Только держите оружие наготове.

— И наденьте маски, на всякий случай.

Они быстрым шагом пошли наискосок через дорогу, в середине Дмитрий резко отделился и свернул в сторону. Заходит с фланга, подумал Андрей, с другого конца магазина. Или перекрывает путь отхода. Такая тактика полезна при любом варианте действий противника.

Андрей встал около самой двери, но так, чтобы из магазина его не было видно, Виктор стоял у него за спиной подняв дуло калашникова. Дмитрий кивком подтвердил готовность.

— Доброе утро! — Нарочито громко крикнул Андрей, который единственный мог нормально говорить, так как был без маски. — Не бойтесь, мы не хотим причинить вам вреда. Мы не больны, я переболел давно, не заразен.

А точно ли мы здоровы, подумалось Виктору, могли заразиться от Ирины, но не знать об этом, ведь у нас нет необходимых тестов, а симптомы появляются когда уже поздно — и для больного и для окружающих. В таком случае, Андрей скоро останется один.

— Мы друзья, — тем временем продолжал Андрей, — мы хотим помочь. Выходите, мы не будем стрелять.

В магазине, за дверью и за разбитыми окнами, тишина. Трудно перебороть страх, тем более он обоснованный.

— Мы не бандиты, мы создаём общину, чтобы выжить. Если вам это интересно, присоединяйтесь к нам.

Какое-то шевеление, копошение внутри магазина.

— Не стреляйте, я выхожу без оружия. — Послышался мужской голос и через разбитое окно на весеннее солнце вылез мужчина.

Прилично одетый, в очках, с небольшим животиком, он создавал приятное впечатление интеллигента, из тех людей, которые плохо выживают вне цивилизации. Без маски или других средств индивидуальной защиты.

— Доброе утро, — повторил Андрей и представился.

— Павел Дементьев. Простите, руку жать не буду.

— Это уже не принято, прошлый век. — Попытался пошутить Виктор.

— Вы действительно собираетесь восстановить город?

— Нет, что вы! У нас нет таких глобальных целей, всё проще и скромнее. Хотим выжить и жить как люди, не как звери. Чтобы возродить город нужны десятки тысяч людей, куча техники и материалов — где столько взять. Да и зачем, кому это теперь надо. А у вас какие планы?

— Мы… я хотел уйти из города, может там, в деревнях меньше было этой заразы, может там ещё есть нормальная жизнь.

— К сожалению, нет, нормальной жизни нет нигде. Судя по последним новостям, что мне удалось получить, людская глупость победила: когда в Петербурге стало много смертельных случаев, люди, такие как вы, ломанулись в глушь, в Саратов, но большая их часть уже была заражена, они заразили местных… и пошло-поехало. Из мест, где появился вирус, люди побежали в другие районы и продолжали распространять инфекцию. Если учесть, что люди бежали из всех крупных городов, то можете представить всю полноту картины. Наверное, остались какие-то чистые районы, но, боюсь, их будет не так легко найти. Так что повод присоединиться к нам у вас есть.

— Вы сказали «мы» — Дмитрий снял маску, чтобы встрять в разговор, — кто эти мы?

Павел замялся.

— Мы с женой, она там, в магазине. Я сказал ей не высовываться, мало ли что…

— Мне кажется, что там не только ваша жена, — заметил Андрей, — если бы только она, не было бы смысла оставлять её одну — случись что с вами, зачем ей оставаться одной. Думаю, там ещё ребёнок.

— Ладно уж, выходите. — Павел вздохнул и махнул рукой.

Детей оказалось трое: мальчик, девочка и ещё мальчик. Все лет по  8-12. Девочка и младший сын были в мать, симпатичную пышненькую блондинку, а старший, видимо, гордость отца, больше похож на Павла.

— Елена, моя жена, а это Вася, наш старший.

— Большой уже.

— Да… Маша и Коля.

— Приятно познакомиться. — Андрей присел на корточки, чтобы стать ростом с детей, и улыбнулся каждому. — Будем дружить?

— Будем. — Уверенно заявил Вася, старший, остальные дети спрятались за ним.

— Молодец!

— Надо решать, что с вами делать. — Решительно сказал Дмитрий, продолжавший стоять в стороне.

— Простите, а что с нами надо делать?

— Ну не оставлять же вас тут. Отвести вас в нашу крепость мы сейчас не можем, она близко, но если мы вернёмся, надо будет вас устроить в карантин, прочие дела утрясти — полдня потеряем. А хочется за сегодня всё успеть, вернуться засветло.

— А куда вы идёте?

— Да тут одно место проверить, что-нибудь полезное прихватить. Вас с собой не возьмём, сразу говорю. Где-нибудь бы вас оставить в удобном месте, чтобы на обратном пути забрать.

— Так это не проблема! — Обрадовался Павел. — Тут в доме гостиница небольшая, вход с угла, там есть ключи от всех номеров. Очень удобно, можно каждую ночь ночевать в новом номере, мы один раз уже ночевали. Мы там спрячемся и дождёмся вас. Только еды возьмём из магазина — детей покормить надо.

— Хорошая мысль. А вы местные? В смысле тут живёте?

— В двух кварталах отсюда, но в наших маленьких домах стало неуютно жить.

— Знаете что, где тут? Аптеки, больницы, ещё какие-нибудь интересные места?

— Да, поликлиника недалеко, но разграблена. Школы, детские сады, филиал университета… Через дорогу гаражи, склады какие-то. Ну ещё торговые места. Следственное отделение тут рядом совсем, но мы не смогли попасть, там решётки везде.

— А вот это интересно, потом покажете на карте. Если решётки до сих пор стоят, то внутри может быть много хорошего.

— Да это тут, буквально через один дом вверх по улице.

— На сегодня планы, а завтра может дойдём. Вроде расстояния ни о чём, но времени тратится как в пробках стоишь. Берите еду и айда в гостиницу.

 

Обсуждения тут.

где спорят, Андрей вспоминает и знакомится с Мирой.

 

— Нет! — Выкрикнула Вика и стукнула раскрытой ладонью по столу.

Они обсуждали можно впускать больных вирусом в их убежище, крепость. Точку зрения Андрея разделяли не все, шла довольно жаркая дискуссия, что же делать с такими людьми. Вопрос задевал за живое, потому все имели что сказать, отстаивали какие-то свои позиции.

Собрание проходило в конференц-зале (странно звучит это слово после пандемии) одного из офисов на третьем этаже в правом углу здания. Ирина, чью судьбу, в том числе, они обсуждали, лежала в лазарете в левом крыле и точно не могла слышать их споров. Шестеро членов общины сидели за овальным столом переговоров, а Андрей примостился на широком подоконнике. Он пока не принимал активного участия в споре, хотя и был его зачинщиком: пусть выговорятся, остынут, а в процессе можно узнать их мнения и, что важнее, их аргументы и причины их взглядов. Одним глазом он следил за дискуссией, а вторым смотрел на городской пейзаж за давно немытым окном.

Вид открывался на т-образный перекрёсток, заброшенный задолго до пандемии: разбитый асфальт проезжей части, вспученный асфальт тротуаров, несколько чахлых деревьев, только газонная трава радовала взгляд своей вечной зеленью — всё остальное ещё не проснулось этой скорбной для человечества весной. Последней весной человечества, подумал Андрей, звучит как оксюморон. Вид дома напротив хорошо сочетался с состоянием природы: грязный серый кирпич, неизвестно какого изначального цвета, старые деревянные немытые несколько лет окна (только пара мытых), никаких вывесок, никакой рекламы или декоративных украшений, уже брежневка со строгим минималистичным дизайном. Наискосок виден ещё один бизнес-центр, но новой постройки, а потому более соблазнительный для вандалов всех сортов. Стёкла разбиты, двери выломаны, местами видны черные языки копоти, на стоянке перед зданием валяются выброшенные из окон вещи, кажется, даже один труп. Это уже довольно далеко от убежища и всё равно там делать уже нечего, потому решили его не трогать — слишком подозрительно, если на большой площади будет слишком чисто. В их здании никто не умер — бизнес-центр закрыли в начале пандемии, а трупы из соседних домов Андрей с Виктором сложили и заперли в одном из подвалов, подальше от убежища.

Труп перед соседним бизнес-центром переключил мысли, Андрей начал прокручивать историю распространения инфекции. Учёные не успели выяснить, откуда вирус появился, с этим была проблема, но скоро стало не до неё. Дело в том, что вирус, попадая в организм, первые 7-10 дней практически никак себя не проявлял, не было симптомов, он неторопливо размножался и организм на него никак не реагировал. Было что-то в вирусе, что мешало иммунной системе распознать его как инородное тело. Но вирус медленно размножался и клетки, в которых он плодился, начинали выделять в кровь некое вещество. Оно не было токсичным, никак не влияло на организм, но когда концентрация достигала критической, вирус менял стратегию, становился агрессивным — летальный исход через 12-24 часа после первых симптомов с вероятностью более 95%. Но это не реальная летальность, а если сразу же начать лечить, оказывать серьёзную медицинскую помощь, то действительно можно вытащить процентов пять. Другое дело, что когда заболевших более 1% населения, как тут всех разместишь в больницах, а когда более 10%… Так что реальная летальность перевалила за 99,9%.

У Ирины была серьёзная профилактика, Михаил внимательно следил за симптомами и лечение начал как только, так сразу, потому у неё есть шансы выжить, хотя даже сейчас уход за ней был примитивный — не больница, а всего-то маленький частный медцентр на окраине города, совершенно не приспособлен к стационарному лечению и с одной медсестрой, без старшего медицинского персонала. Но за ней следят два человека, Михаил и Марина, ещё иногда Андрей, а за большинством умерших — никто.

Андрею повезло: он заболел рано, так как не берёгся, но, похоже, и форма болезни у него оказалась относительно лёгкая. Две недели в больнице и отпустили домой долечиваться. Ну как отпустили — больница просто перестала работать, больных слишком много, здоровых врачей и медсестёр — слишком мало, медикаментов совсем нет, да и трупы перестали вывозить. Так что лучше было держаться от больницы подальше.

Однако, не по характеру Андрея было сидеть дома. Обследовав соседние квартиры, он понял, что в своём доме ему делать больше нечего. Уже тогда, через пару дней после больницы, он начал думать об убежище, о том, как жить дальше. Ещё через пару дней, когда кончилось электричество, а с ним интернет, телефон, телевидение и радио, а, значит, и новости, он собрал минимальный набор вещей в столитровый туристический рюкзак и ушёл из дома, где начинало пованивать мертвечиной.

Бывший бизнес-центр вспомнился совершенно случайно, когда Андрей задумался о том, что нужно не просто здание, но и, желательно, небольшая открытая территория за забором. Сначала он подумал про немецкие двухэтажные домики около соседней станции метро, но решил, что они слишком уж маленькие. Для одного на пару лет ещё куда ни шло, но для общины, которую он планировал собрать, не подходят. Вот тогда ему вспомнился тот немного загадочный дом, совсем близко от него, где были свои гаражи и забор, за который он раньше ни разу не смог попасть.

Бизнес-центр оказался не пустующим. Марина, которая тут работала медсестрой, привела своего мужа, так как здесь было тихое место и она знала, что достаточно много медикаментов и прочих полезных вещей из соседних офисов. Они из ближайших магазинов натащили консервов, круп, макарон и других долго хранящихся продуктов. И, конечно, крепкого алкоголя два десятка ящиков. Хотели спокойно дожить оставшиеся пару месяцев, максимум полгода. Андрей им этого не дал, вылил в канализацию часть алкоголя, заставил работать, благоустраивать жильё.

Игоря с Викой они нашли, когда искали мебель в новодельные спальни. Они прятались в продуктовом магазине — чтобы ничего, кроме матраса не таскать. Пара не очень молодых школьных учителей не смогла адаптироваться к столь резко изменившемуся миру, они просто хотели, чтобы всего этого не было, чтобы всё закончилось. Ведь не может быть так, что везде так плохо, должны же откуда-то прийти и нам помочь. Если не из Москвы, то из Европы, или, ещё вероятнее, из Америки. Там-то всё должно быть хорошо, там медицина не чета нашей. Андрей смог их убедить, что ждать лучше не в магазине шаговой доступности, а в более комфортабельном убежище, где они смогут помочь другим, возможно, если к группе присоединятся дети, смогут вернуться к своей основной деятельности, передать свои знания.

Мира присоединилась последней. Её можно назвать чужестранкой, иноземкой, так как она раньше жила далеко — почти в четырёх километрах от крепости бизнес-центра. Зачем Андрей пошёл так далеко никто не знал, но догадывались, что всё дело в ностальгии… он тоже точно не знал зачем затеял этот длинный маршрут.

Знакомыми с детства дворами, тихими улицами, где между хрущёвками до сих пор сушится бельё — уже никому не нужное, серое от пыли и дождей. И где под деревьями можно было найти ещё свежие трупы людей, не смогших доползти до своих грязных и унылых парадных, тесных квартирок в разрушающихся домах. Потом срезать угол через кладбище, где меньше всего чувствуется веяние времени, а все трупы — под землёй. По мосту через речку, которая, наверное, впервые замёрзла зимой. Раньше в неё сливали тёплую воду какие-то заводы и даже в сильные морозы на ней не было льда и стоял стеной пар. Через некогда загруженную дорогу, где теперь летали только опавшие листья. Андрей шёл этим безлюдным путём, стараясь держаться ближе к деревьям и домам, чтобы меньше выделяться, и перед его глазами стоял тот мир, которого уже нет, которого уже не будет. Во всяком случае, при его жизни.

Дойдя до огромного торгового центра, тогда ещё относительно целого, Андрей отчётливо увидел заброшенную детскую площадку, которая когда-то стояла на месте этого гиганта из стекла и металла. Несколько повидавших жизнь горок прямо на песке, а рядом пустырь, куда иногда приезжали аттракционы ярмарочного типа. Он свернул через арку во двор соседнего дома, из окон которого открывался хороший вид на торговый центр, размашистый перекрёсток, проспект с широкой зелёной зоной и, если повезёт, на кусочек кладбища. Большой зелёный двор, с детским садом в центре, где он и встретил Миру: она в одноразовом прозрачном дождевике на длинное серое пальто, в жёлтых хозяйственных перчатках и высоких зелёных резиновых сапогах вытаскивала с территории детского сада труп охранника детсада. Маска закрывала всё лицо, волосы были убраны под капюшон, так что сначала Андрей не смог даже понять, мужчина перед ним или женщина.

Мира хотела сделать на базе детского сада жильё, где собиралась, подобно Андрею, создать общину. Забор есть, зелёные насаждения укрывают, не весь год, конечно, но всё равно, да и защищают от заразы. Пока никого не получилось завербовать в общину, хотя несколько человек проходили мимо в сторону центра (падальщики!), но Мира не отчаивалась и продолжала создавать условия для тех, кто мог бы присоединиться. Она уже довольно уютно обустроилась, весьма практично и рационально, но она не учла, что забор никого толком не остановит, все входы в детсад не перекрыть, окна нормально не защитить. Даже гимназия, что рядом в том же дворе была бы лучшим вариантом. Она не хотела уходить, хотя её взгляд говорил о том, что она поняла — её затея бесперспективная, мертворождённая, что она сможет тут продержаться только до первой банды. И хорошо, если это будут мародёры, а не вандалы, которые всё  за собой сожгут.

Воспоминания об уговорах, объяснениях до сих пор плавают неприятной массой где-то внутри. Нельзя было оставлять Миру там, но и силой тащить — совершенно не вариант, она может постоять за себя. Пришлось оставаться ночевать, в этом промёрзшем, пустом детсаду в окружении некогда смешных, а сейчас скорее пугающих, зверей на стенах. Как говорится, утро вечера мудренее — утром Мира дала себя уговорить, хотя и долго упиралась по поводу того, что нужно взять. Хотела сразу же взять столько, что вдвоём не утащить. В обмен на обещание вернуться, она согласилась спрятать часть вещей в квартире. Перед возвращением они ещё заглянули в два ближайших отделения полиции — вдруг там осталось что-то ценное. Нашли один пистолет Макарова, который Андрей отдал ещё безоружной Мире.

Что же меня так зацепило, думал Андрей на обратном пути, почему я даже мысли не мог допустить, чтобы оставить Миру в этом её дурацком детском саду? Или не дурацком? Неплохая идея, между прочим, хотя школа была бы получше. Нет, плохая — ни защитить, ни обогреть толком нельзя. Большие объёмы воздуха, большие окна, тонкие стены… Да не о том же думаю. Мира, Мира… вроде девушка как девушка, но нет же не выходит из головы. Ну умная, начитанная, достаточно самоуверенная и за себя может постоять, хотя, казалось бы, при таком муже, можно было бы и расслабиться, стать… А муж умер, осталась одна и не растерялась, не устроила истерику. Вот как идёт: стройная, прямая, беды не согнули, походка как на показе мод. Одежда тоже хоть на подиум, стильно, но при этом практично. И не боится лезть головой в пекло… Чёрт!

— Стой!

Тут Андрей заметил, что обсуждение карантинных вопросов почти стихло, пора было возвращаться в настоящее. Он с лёгкостью соскочил с подоконника и вернулся в своё кресло за столом.

— Вы все молодцы, но говорите абстрактно, с теоретических точек зрения. Представьте, что вы находите в квартире больного человека. Вы тут же убежите из квартиры? Запомните её и вернётесь через месяц другой, чтобы спокойно обыскать, когда не будет опасности? Представьте, что вы встречаете ещё одного Дмитрия с Ириной. Что вы ему скажете? Простите, мы не можем принять вас в общину, мы не берём больных, это слишком опасно. Можете бросить её, оставить её как есть, всё равно не жилец, и прямо сейчас к нам приходите, Или дождитесь смерти вашей жены, потом приходите, мы никуда не денемся, запоминайте адрес. Так скажете?

Ответом ему была тишина.

 

Обсуждения тут.

где Андрей начинает собирать общину.

 

Позавчерашний снег и лёгкая изморозь выдали жителей дома. Тут явно кто-то жил. Андрей присел и внимательно изучил следы у парадной — ходил один человек, мужчина, живёт один или, вероятнее, семья или небольшая группа.

Следы мужские, скорее всего женщина сидит дома, потому что боится встречи с бандитами разного толка, вот только и мужчина вряд ли сможет за себя серьёзно постоять, банды хорошо вооружены. Он был невнимателен или неосторожен, оставил такие явные следы. Или рассчитывал что во дворе, в самом углу, не заметят. Но я, думал Андрей, как раз в таких местах и смотрю — что-нибудь любопытное встретить значительно проще, чем в обычных магазинах или даже квартирах. Вряд ли тут больше двух человек живёт, интуиция подсказывает.

После пандемии Андрей встречал два типа групп: маленькие, старающиеся выжить, и большие, старающиеся хапнуть побольше. Здесь, с высокой долей вероятности, жила группа первого типа. Следовательно, стоит познакомиться.

Скрипучая дверь, оглушительно прозвучавшая в морозном кристально чистом утреннем воздухе, выдала, теперь Андрея, с головой. Он был уверен — его услышали. Что ж делать, пути назад нет. Угадать бы в какой они квартире, не упустить бы. Первый этаж только если они там жили и раньше — маловероятно. Последний — тоже вряд ли. Остаётся семь этажей и темная лестница, на которой сложно увидеть признаки жилья.

На четвёртом этаже, обходя на ощупь небольшой коридор, Андрей почувствовал под ногой какую-то неровность и постарался её рассмотреть. Какое-то красноватое пятно. Что это может быть? Ага! Воск! Похоже живут на этом этаже, вот и ещё пятно и ещё. А вот около двери ещё несколько больших пятен. Люди здесь живут неопытные в плане маскировки.

Дверь хорошая, железная, довольно новая. И скорее всего запертая — ломиться нет смысла. Стучать и кричать — тоже, либо не услышат, либо услышат и тем более не откроют. Остаётся только ждать, хотя Андрею категорически не нравился этот вариант: поджидать хозяев под дверью в темноте лестничной площадки — совсем не дружеский акт, с которого следует начинать знакомство.

Тут он заметил, что дверь в соседнюю квартиру приоткрыта. Андрей быстро скользнул туда, дверь за собой прикрыл так, чтобы было слышно, что происходит в коридоре. Квартира была пуста, явно стремительно брошена. Найти бумагу и ручку оказалось минутным делом и Андрей быстро написал записку:

Уважаемые жильцы!

Вы плохо скрываете свои следы, я смог найти вас с точностью до квартиры. Хорошо, что это сделал я, а не какие-нибудь бандиты. Не хочу причинять вам зла, хочу только помочь. Нужно объединять свои силы, чтобы выжить. Я сижу в соседней квартире, буду рад встрече.

Друг

Снаружи всё ещё было тихо. Он осторожно вышел на площадку и всунул сложенный вдвое листочек в щель рядом с дверной ручкой. Надеюсь, они заметят и прочитают. Остаётся только ждать, но ждать не означает терять время впустую.

Квартирка, где выжидал Андрей, представляла собой типичную жилплощадь, сохранившуюся с советских времён. Обычно это означает, что жили люди небогатые, но образованные. Немного новой бытовой техники, стиральная машина, неплохой холодильник, новая газовая плита, СВЧ, простая кофеварка. Мебель старая, советская, но довольно качественная, окна — стеклопакеты. На кухне в шкафчиках ничего интересного, разве что немного круп осталось. Серебра нет, может быть где-то спрятано. Или забрали с собой. Похоже мародёров тут не было — соседей так не назовёшь. По опыту Андрей знал, что в таких квартирах самое полезное — книжные шкафы, которые зачастую остаются даже после визита мародёров. Кому сейчас, в эпоху постапокалиптического мира, нужны книги? Разве что греться зимой. Всё потому, что люди глупы, в очередной раз подумал Андрей. Он начал внимательно изучать книги. Жюль Верн, хорошее издание — нужно взять. Фантастика, фантастика. О! Книги по истории, у нас такого нет, нужно взять. Вузовский учебник, новый, и ещё один — самое то. Это слишком специальное, можно оставить, или припрятать где-нибудь тут и запомнить место. А вот ещё научпоп, физика и химия — обязательно взять.

Андрей двигался очень тихо и потому услышал за дверью какой-то едва слышный звук. Замер с книгой в руках. Кажется это был звук падения листа бумаги. Записка упал — мужчина решил, что я ушёл и наконец приоткрыл отлично смазанную дверь, чтобы разведать. Надеюсь, он заметил записку и не очень испугался. Ждём дальше.

Хорошая библиотека у этих неизвестных хозяев, за один раз не унести, придётся ходить ещё пару раз, как минимум. Опять Игорь будет ругаться, он всё никак не может понять, зачем мы собираем книги. О, руководство по резьбе по дереву! Зачитанная книга. Может быть тут и инструмент найдётся — вот он точно пригодится.

Снова какой-то звук с лестничной площадки. Кажется шаги. Андрей обернулся не выпуская книгу из рук. В него целились из пистолета. Табельный полицейский, сразу узнал Андрей, самое распространённое сейчас оружие в Петербурге. Владелец пистолета держал его уверенно, явно опытной рукой, хотя и не был похож на полицейского.

— Это я написал записку и подсунул её в вашу дверь. — Андрей не делал резких движений, не выпустил книгу из рук.

Мужчина, не опуская пистолет, прошёл в комнату и технично сдвинулся в сторону, чтобы спина оказалась прикрыта шкафом. Не прост товарищ. Наконец Андрей обратил внимание на внешность человека — до этого всё внимание занимало начищенное и не дрожащее дуло пистолета. Качественная маска, закрывающая всё лицо, с защитой глаз — такие действительно защищают от вирусов, не то, что те ватно-марлевые поделки, которые обычно носят. Маска не новая, её давно носят, может, не снимая. Если судить по поведению, вряд ли из излишнего страха, значит где-то рядом есть источник заразы, возможно родственник в квартире. Не повезло человеку. Взгляд через пластиковые очки — волевой и уверенный, без страха. Качественная зимняя кожаная куртка, синие джинсы, высокие кожаные ботинки. Одежда сейчас достаётся легко, потому качество и цена ничего не говорят о человеке, но подобрано хорошо: удобно и эффективно, даже стильно. Кожаные перчатки, тонкие и удобные — защита от вируса, а не от холода.

Вдруг Андрей заметил в глазах оппонента вопрос. Ах, да!

— Я переболел, потому мне не нужна маска. Давно болел, уже не заразный. И давно не контактировал с больными, одежда должна быть чистой. Я живу с не переболевшими, у них всё хорошо.

Мужчина ещё минуту постоял раздумывая, а затем убрал пистолет в кобуру на поясе, снял куртку, вывернул её наизнанку и положил на стол. Затем вытер руки и маску спиртовой салфеткой. Только после этого он, наконец, снял своё средство индивидуальной защиты.

— У меня жена болеет, — вместо приветствия начал мужчина низким голосом, — потому приходится вот так защищаться, постоянно ходить в маске.

— Сочувствую. Тяжело?

— Да, хорошо сумел найти аптеку с лекарствами, лечу как могу.

— Мы можем вам помочь, у нас есть некоторое медицинское оборудование, можно капельницы ставить.

— Капельницы я и сам могу, но спасибо за предложение. Вряд ли ваши друзья будут рады источнику вируса. Вас много?

— Нет, шесть человек. У нас ещё не было больных, но уверен, мы сможем приспособить пару комнат под лазарет.

— А зачем вам помогать, рискуя при этом самим?

— Нас всего шестеро, это очень мало для успешного выживания. Чем больше группа, тем больше шансов выжить, потому мы будем вам рады.

— Но вы же не знаете нас. — Мужчина всё ещё был обеспокоен и подозрителен.

— Вы меня не застрелили, это уже о многом говорит. Кстати, Андрей. — Он протянул руку, но тут же опомнился и убрал её.

— Михаил. Рад познакомиться, надеюсь не пожалею о своих словах.

Мужчины расположились в пустой квартире за кухонным столом. Чай вскипятить было не на чём, но Андрей нашёл непочатую бутылку крымского портвейна. Соответствует обстановке. Как и простой, но элегантный советский хрусталь в сервизе, откуда он достал пару рюмок. Михаил протёр свою спиртовой салфеткой, хотя это и было лишнее.

— За здравие! — Не закусили, так как Михаил отказался брать сухпаёк, который достал Андрей.

— Зачем вы пришли?

— Я собираю полезные вещи, еду, книги, — Андрей заметил, что собеседник слегка удивился, — ищу нормальных людей.

— Нормальных? Здоровых?

— Нет, адекватных, не мародёров и не вандалов, а тех, кто хочет выжить и нормально жить. С моральными установками, такими, чтобы не сильно отличались от моих. Наших. Хочу создать общину, которая сможет не только выжить, но и сохранить человеческий облик.

— А чем мародёры отличаются от вандалов? В сложившейся ситуации я не вижу существенных отличий.

— Это у нас сложилась такая терминология. Мародёры — это те, кто берёт всё, что могут, всё, что им нужно. Вандалы — кроме этого ещё очень любят разрушать. Крушить, разбивать, разносить, а потом ещё и поджигать. Если мне не нужно, то и другим не достанется. Какой-то такой подход. Так что вандалы хуже — после них ничего не остаётся. Мародёры никогда не берут книг, даже после их прохода есть чем поживиться, а после вандалов — выжженное поле.

— Вот твари, — в полголоса прокомментировал Михаил и продолжил уже нормальным голосом, — а вы сами из каких будете?

— Хороший вопрос. Сейчас я выступаю в роли мародёра, но умеренного. Мы забираем всё, что нам нужно, но не просто так тратим, используем и выкидывает. Мы стараемся возродить хоть какой-то уровень жизни, а не просто прожечь в кайфе и разбое последние дни перед концом света. Я верю в светлое будущее, в возможность выжить, выжить цивилизованным способом.

— Похвально, хотя, мне кажется, немного наивно.

— Возможно, но лучше так, чем жить и умереть просто так, без чистой цели в жизни.

— Выпьем за это. — Михаил слегка скривился и всё-таки закусил галетой. — Давно не пил. Даже не догадывался, что за стенкой можно найти такой приятный напиток. Видимо я совершенно не мародёр.

— И это хорошо, не всем нужно заниматься этим специфичным делом. Я исследователь, люблю копаться в вещах, искать что-то новое, неожиданное и полезное. Или старое, красивое и бесполезное. Собирать крупицы, чтобы потом, когда-нибудь, сделать из них что-то новое и ценное.

— Да… я совсем не мародёр и не вандал, хотя сейчас и то и другое — весьма популярно, приятно и прибыльно.

— Это всегда было популярно, к сожалению. Ну а сейчас вам выгодно другое — перенести жену к нам в крепость.

— Да, точно! Мы тут сидим, пьём, а она…

— Она там в порядке, ничего с ней не случилось. Лучше подумайте, что будем делать дальше.

— А как? Ира моя лежит, не встаёт второй день. Сил у неё нет. Лихорадка, не всегда в сознании, бредит иногда. Машину скорой помощи предлагаете вызвать, что ли? Да и на своей не рискну ехать — сейчас звук мотора слышен за километр, проблем потом не оберёшься.

Андрей отметил галочкой в памяти: у Михаила есть машина.

— Разумно, но мы тут недалеко, всего три квартала. Сделаем лёгкие носилки и вдвоём быстро донесём. Завтра двоём-втроём сходите, заберёте всё необходимое из квартиры. А я из этой прихвачу кое-что — у вашего соседа сохранилась любопытная библиотека.

— Её опасно сейчас транспортировать…

— В здании, где мы живём, раньше был частный медцентр, можно создать условия значительно лучше, чем у вас дома. У нас и медсестра из этого центра есть. — Хотя Михаил знал некоторые азы медицины и первой медицинской помощи, последний аргумент сработал.

— Хорошо, уговорили. Сделаем, как вы сказали. Думаю, у нас в квартире найдётся всё необходимое, чтобы сделать носилки. Но вы сказали — крепость?

— Ну, это иносказательно. Хотя мы действительно укрепились и немного похожи на крепость. Замок цивилизации в болоте вандализма.

…

Уже темнело, когда Андрей с Михаилом осторожно опустили носилки на скамью. Ирина лежала укутанная в несколько одеял, на голову была накинута тонкая, но теплая шерстяная шаль. Прошли спокойно, банда, которая несколько дней орудовала в округе, видимо, ушла куда-то южнее. По дороге пришлось обойти пару трупов, но Михаил, ещё не привыкший к такому, стойко перенёс это жуткое зрелище.

— Нас уже должны были видеть, — прокомментировал Андрей остановку, после того как снял простой малярный респиратор. Он не боялся критического вируса, но множество трупов в домах и на улицах создавали опасность заражения чем-нибудь ещё, он не хотел рисковать. — Я пройду вперёд, проверю, что нас встречают, предупрежу, что у нас больная и вернусь. Две минуты.

И мягкой, упругой, не создающей на асфальте шума походкой, он быстро пропал за углом.

Крепость, о которой говорил Андрей, была всего лишь пятиэтажным сталинским домом, который изначально строился общагой, потом долгое время в нём находилась закрытый НИИ судостроения, а затем, не так давно, переделали в бизнес-центр. Он привлёк внимание Андрея тем, что имел свою закрытую территорию, окружённую зданием в форме П, гаражами, смотрящими внутрь, и солидного вида забором с воротами. Такой непросматриваемый двор позволял спокойно выходить из здания, пользоваться гаражами, хранить автомобили под открытым небом. Буферная зона между спокойным и безопасным жильём и дикой улицей, внешним миром.

Андрей подошёл к зданию с левой стороны, там, где не было ворот в заборе, но его уже встречали: Виктор и Марина стояли за забором с внимательно оглядывали окружающие проходы. Виктор держал автомат Калашникова, Марина ограничилась пистолетом. Миры не встречала, но Андрей был уверен, что она уже давно его заметила и следит с третьего этажа.

Уже можно было снять маску, территорию рядом с домом они расчистили от трупов, но Андрей не хотел шуметь, потому объяснил жестами, что встречающим тоже следует надеть маски, так как с ним больной, и что они подойдут через три минуты. И всё так же бесшумно снова ушёл.

Полную экспедицию встречали уже все. В масках, перчатках, защитной одежде. Мира стояла без всего этого поодаль с лёгкой винтовкой на плече и скептически смотрела на то, как вносят носилки во внутренний двор. Марина, медсестра бывшего медцентра, была единственной кто подошёл и осмотрел больную. Пока мужчины покорно держали носилки, она провела беглый медосмотр, кивнула, видимо своим мыслям, и показала рукой, куда нести.

Так в этом закутке цивилизации стало семь здоровых человек и ещё один потенциальный член общины — но с крайне низкой вероятностью выживания.

 

Обсуждения тут.

И снова в путь, время не обмануть,

Эту ночь нам не вернуть.

Секрет «Последний час декабря»

 

Идея этого произведения была придумана мною давно и использовалась в придумках очень по-разному, но лишь коронавирус в 2020 году подсказал ту форму, которая придала естественность повествованию, конечно, с учётом фантастичности характеристик самого вируса.

Обложку можно посмотреть тут.

На сайте раньше были встроенные комментарии, что-то вроде книги отзывов и предложений, но они оказались неудобны, какой-то прошлый век, потому всё общение переносится на поля книги, то есть в Телеграм-канал «Оттиск на тисе». Для каждого раздела предоставляется свой пост и ветка комментариев. Для обсуждения всех глав пишите вот сюда.

Хочу рассказать вам историю про старца Варфоломея. И расскажу, если вам уже есть восемнадцать лет. Сейчас ему уже за семьдесят, а когда я с ним познакомился было лишь сорок, но он уже был старцем. Может быть потому, что он действительно был старше большинства. Или потому что  его длинные прямые волосы были совершенно седые. А может быть потому, что он специально слегка горбился и носил серый балахон с таким большим капюшоном, что была видна лишь его козлиная бородка.

Как бы то ни было, он пользовался уважением как подвижник, отшельник, живший в замшелой пещере близ городка Внешинки. Никто не знал какой он придерживался религии. Думаю — никакой, но люди считали, что за его подвижничеством должно что-то стоять.

Если бы люди знали, что он делал на самом деле, то они бы его распяли, а потом сожгли. Если бы узнали, что у него в голове, то одни бы его перед всем этим ещё и колесовали. Другие — сочли бы святым. Однако, он был добр к людям и умел говорить мудрые слова.

С этого всё и началось.

Старец Варфоломей иногда выбирался из своей медвежьей норы в город, чтобы купить непритязательной еды, в основном овощей что подешевле. Он шёл не торопясь, опираясь на свой посох из необработанной сосны, и внимательно, из-под низко опущенного капюшона, смотрел по сторонам. Кажется, это было в апреле месяце, было уже тепло, многое уже цвело. В том числе два больших синяка на лице Доры, худенькой темноволосой девочки десяти лет, которая сжавшись в комок плакала за колесом телеги горшечника. Варфоломей видел её уже не первый раз, и не первый раз ей перепадало от родителей.

На обратном пути с рынка он снова её увидел — там же, в той же позе. Старец поставил свою котомку на телегу, прислонил посох и, вынув из незаметного кармана балахона, протянул девочке неказистый леденец на палочке, какие продавались во Внешинках и всех окружных городках.

Девочка с удивлением посмотрела на старца Варфоломея, ей никто никогда не предлагал леденец на палочке просто так. И не просто так — тоже.

— Ты прячешься тут от родителей, да?

Девочка слегка кивнула в ответ, не отрывая взгляда от красного леденца.

— И эти синяки тоже от них, вчерашние. — Утвердительно, почти про себя сказал Варфоломей. — Держи же, я тебя не буду за это наказывать.

Глаза девочки блеснули, но не чистой радостью, как обычно у детей в схожей ситуации. Старец улыбнулся.

— Вот ты где прохлаждаешься, негодяйка! — Как всегда в самый неподходящий момент появился человек, который всё портит. — Лижешь тут карамель, которую, скорее всего, украла у кого-нибудь, а мы тебя по всему городу ищем. Бестолочь! — Мужчина уже почти нависал над девочкой.

Посох Варфоломея невообразимым образом оказался между девочкой и взрослым, упёрся острым концом ровнёхонько в солнечное сплетение мужчины.

— Не обижайте девочку. — Тихим и бесцветным голосом проговорил старец Варфоломей почти на ухо мужчине.

— Это моя дочь! Как вы смеете мне мешать?

— Пусть она и ваша дочь, но она ещё и человек. Нельзя с человеком так обращаться.

Краем глаза мужчина заметил, что вокруг собирается толпа горожан, и немного остыл, привёл себя в подобающее положение тела и духа.

— Поймите, она утром набедокурила дома и сбежала. Обычно она не пропадает на полдня, сегодня мы уже начали беспокоиться…

— Беспокоиться о том, что забудете наказать родную дочь? — Уточнил старец, отец немного смешался.

— Нет…

— Обычно она быстрее сдаётся и приходит получать наказание, да? — По выражению лица Варфоломея и по его интонациям было не понять с какой эмоцией он это спрашивает.

— Да как вы смеете! — Снова разгорячился отец. — Эта бестолочь утром такое натворила! Но это наше семейное дело! Сейчас она встанет и мы пойдём домой.

— Нет. — Очень спокойно и уверенно проговорил старец Варфоломей, крепко держа палку. — Я считаю, что ей сегодня не стоит ночевать дома. Думаю, ваши соседи, — он обвёл рукой собравшуюся толпу, — со мной согласятся. Если вы сейчас заберёте её домой, то там будете вымещать свою злость и обиду на ней, хотя она совершенно не виновата в вашем глупом поведении.

Толпа зашумела несмело соглашаясь со старцем.

— Он горяч на руку! Видел Делию неделю назад в синяках!

— Бедная девочка! Её нельзя оставлять с этим тираном!

— Не ваше дело! — Огрызнулся отец.

— Я думаю, наше. И вот что. Сегодня я заберу девочку к себе. Вы показали, что не можете справиться с воспитанием ребёнка. Думаю, у меня получится лучше. Дора, пошли со мной. — Девочка встала.

— Я могу вас подвезти, мне как раз по дороге. — Окликнул молочник, когда Варфоломей взял девочку за руку.

Старец с Дорой удобно устроились в телеге и девочка, уезжая из родного городка, не отрываясь смотрела на леденец на палочке, который остался лежать в грязи там, где она её уронила, когда испугалась отца. Варфоломей перехватил её взгляд и протянул ей большое зелёное яблоко.

— Ты, наверное, голодная, возьми.

…

Они попрощались с молочником, который обещал заехать на днях и завезти свежего молока, на перекрёстке, до пещеры старца оставалось пройти всего пару километров. Повеселевшая девочка и нестарый ещё старец с увесистой сумкой овощей легко одолели этот путь.

Тут надо сказать, что пещеру старца Варфоломея назвать медвежьим углом можно только иносказательно. Никто не знал сколько он в ней жил, но за несколько лет до происходящих событий он накопил пожертвований на сумму, достаточную чтобы у входа в пещеру поставить сруб в два этажа. Не требовался полноценный дом, так как одна его сторона упиралась в отвесную скалу, где и находился достаточно обширный вход в пещеру. Сруб полностью закрывал вход, так что являлся своеобразными сенями в пещеру, тамбуром, где можно было приготовить еду и отдохнуть в кресле вечерком с кружкой чая. Спать в этом доме можно было только в тёплую погоду, для холодной лучше подходила глубокая, сухая и комфортная пещера. Где, правда, никто из гостей старца Варфоломея не бывал — всех гостей принимали в доме.

Таким образом Дора оказалась вторым человеком, который увидел обустройство пещеры. Во всяком случае, таких людей до неё не было, или они не выходили из пещеры. В первый день она слишком устала, чтобы разглядывать, но позднее она облазила всё и осталась очень довольна. Здесь можно было найти много разных мелочей и странных вещей, которых она раньше не встречала. Ещё её заинтересовала деревянная перегородка, которой заканчивалось помещение — пещера явно уходила дальше, но она не смогла выяснить что там: в дырках между досками была видно одна лишь темнота.

Утром Варфоломей накормил Дору завтраком и устроился в кресле на втором этаже. Девочка села напротив на маленькой скамеечке.

— Ты знаешь, что я тебя не обижу, а значит мне можно всё открыто рассказывать. Ведь так?

— Да. — Немного неуверенно ответила девочка, внимательно смотря на старца.

— Расскажи мне, что так раздражило твоего отца вчера утром.

— Я… разбила кувшин с молоком, уронила его на кота. Мама только-только принесла его, молока должно было хватить нам на три дня — потому папа и рассердился.

— Скажи, ты ведь специально это сделала, да?

— Да…

— И сделала не из вредности. Ты хотела, чтобы тебя наказали. Тебе нравится, когда тебе делают больно, когда унижают. Я заметил блеск в твоих глазах, когда тебя отец прилюдно называл нехорошими словами. Нравится, да?

— Наверное…

— Потому ты и делаешь всякие гадости, чтобы тебя наказывали. Папа тебя ремнём бьёт, да. Тебе при этом больно, но и приятно. Тепло становится вот тут, внизу живота, да.

Девочка покраснела и только кивнула головой.

— Но тебе не всегда удаётся пакостить в меру и тогда достаётся сильнее, чем хотелось бы, чем ты можешь вытерпеть. Наказание оказывается таким, что боль сильнее удовольствия. Как это получилось бы вчера, если бы ты не сбежала из дома.

Снова кивок.

— И вообще, отец горяч, иногда бывают неприятные наказания, такие когда до крови и потом долго заживает. Или ушибы, если в таком месте, где кость близко, не проходят пару недель… Боль без удовольствия. Плохо всё это. Надо как-то исправлять. Согласна?

Девочка с большим интересом слушала размышления старца Варфоломея. Она совсем забыла о яблоке, которое начала грызть.

— А что тут можно сделать?

— Много чего. Ты необычная девочка. Обычные девочки в твоём возрасте получают удовольствие от игры в куклы, но ты нет — тебе нужно другое. И это не твоя вина, такой уж у тебя организм, такой ты родилась. И особенности организма не должны приводить к необходимости нарушать правила и злить людей. Мы можем сделать так, чтобы ты смогла, с одной стороны, получать удовольствия от жизни, столько же, сколько другие люди, и, с другой стороны, жить более-менее нормальной жизнью. Такой жизнью, за которую тебя не будут ненавидеть и преследовать.

— А что для этого нужно сделать, отец Варфоломей?

— Прежде всего тебе необходимо научиться меня слушаться — во всём и везде. Это нужно для того, чтобы ты научилась правильно себя вести — потом ты сама поймёшь, и в подчинении против воли не будет необходимости. Во-вторых, тебе придётся жить тут, со мной. Со временем, думаю, ты сможешь покидать пещеру на день-два. Ты согласна на эти условия?

— Да! — Девочка восприняла ситуацию как предложение сыграть в какую-то новую интересную игру, которая обещала много удовольствия, до которого Дора была жадна, так как получала редко и в малых дозах.

— Правила, по которым ты будешь жить, следующие. — Варфоломей с девочкой сидел в пещере в одной из комнат, выгороженных дощатыми стенками, занавешенных грубыми толстыми тканями и шкурами. — Самое главное: пока ты одета, во что угодно, хоть в своё шерстяное платье, хоть в ночнушку, ты ведёшь себя как нормальная девочка: бегаешь, улыбаешься, играешь в обычные игры (уверен, скоро они станут тебе интереснее, чем прежде) и так далее. Никаких попыток сделать себе больно для получения удовольствия или попыток заработать наказание. Это всё пока на тебе есть одежда. Но как только ты снимаешь её всю без остатка — ты становишься такой какая есть и не соблюдаешь правила приличия. Только в таком голом виде я буду тебя наказывать, не за что-то конкретное, а просто чтобы сделать тебе больно, чтобы унизить — причинить тебе удовольствие. Удовольствие напрямую связанное с болью, но такое, чтобы без неприятных последствий. Наказание долгое и максимально приятное. Со знанием дела, не как твой отец делал. Поняла?

— Да. Пока в одежде — изображаю хорошую девочку, как раньше всегда старалась. А когда голенькая — можно не притворяться, быть собой.

— Всё верно. Только когда без одежды можно открыто выражать все свои эмоции и чувства. И не забывай второе: раздеваться догола можно только в пещере. Даже в доме нельзя — там могут увидеть. Мы сделаем, отгородим, специальное помещение для твоих наказаний. Подальше от входа, чтобы точно не был слышно. Чтобы было удобно и безопасно.

— Отец Варфоломей, а тебе будет приятно меня наказывать?

— Ты сможешь сделать мне приятно.

…

Через день заехал, как и обещал, молочник. Он не смог увидеть девочку, старец Варфоломей сказал, что она проходит реабилитацию и ещё не готова к общению с людьми, слишком сильно переживала, психически пострадала, при последнем общении с людьми.

— Надеюсь, через пару дней она уже начнёт выходить, но с отцом ей пока лучше не встречаться. Если кто-нибудь хочет её проведать, пусть приезжает послезавтра, я постараюсь вывести её погреться на солнышке.

Постараюсь вывести так, чтобы не было видно синяков, подумал Варфоломей, в свой первый раз она была очень ненасытна, бедная девочка. Сам старец тоже изнемог делая Дору счастливой.

Старца Варфоломея знали во Внешинках давно и уважали, но недавний поступок с Дорой вызвал удивление и настороженность, потому нашлись желающие проведать девочку. На легкой коляске приехала женщина из местного благотворительного общества, Инга, с большой корзинкой свежих фруктов и овощей, завёрнутой в вощёную бумагу копчёной свиной ногой. Она хорошо знала Дору, так как не раз пыталась поставить её на путь истинный после ряда её безобразных поступков в общественных местах.

Дора, когда приехала Инга, играла на крыльце с листиками и веточками — строила домик. Она улыбалась и что-то напевала себе под нос. Такой счастливой и довольной жизнью её во Внешинках не видели последние лет пять, Инга удивилась и обрадовалась.

— Отец Варфоломей, вы кудесник! Такой маленький срок и такой большой прогресс! Совсем другая девочка!

Они сидели на массивных креслах, вырезанных из ствола векового дуба, в тени раскидистого дерева невдалеке от пещерного дома старца. Дора находилась под их наблюдением, но не могла слышать разговора. Да ей сейчас и дела не было до взрослых — в кои-то веки жизнь наполнилась красками и не была болезненным поиском сомнительных удовольствий.

— Да, ей явно стало лучше, но, к сожалению, это только временный эффект. Я не могу отпустить её. Если перестать следить за ней и не проводить с ней служб, то через такое же малое время ей опять станет хуже.

— А что вы с ней делаете?

— Это сложно объяснить, — Варфоломей почувствовал, что от воспоминаний ему становится жарко и сладостно, — медитация и уединение в тишине и темноте, часы покоя для органов чувств, особые практики. Для каждого своё, нужно подбирать…

— Как бы то ни было, за девочку можно не переживать, она в надёжных руках. Я расскажу в нашем обществе, передам родителям.

— Спасибо. Мать может приехать повидаться, она, как я понял из слов Доры редко била дочь. Отцу пока не нужно — это может плохо повлиять на девочку.

— Хорошо. Спасибо вам.

…

К пещере стали чаще заворачивать: кто детскую одежду завезёт, кто крупы, кто творога, который нужен растущему организму. У старца почти пропала необходимость выбираться в город, что его радовало, так как он не хотел оставлять девочку без присмотра. Она уже несколько насытилась новым способом получения удовольствия, наказания перестали быть ежедневными и изматывающими. Старец планировал вскорости делать их ещё реже раз в три-четыре дня, тогда можно будет выбираться вместе с ней во Внешинки и даже ночевать там, как он иногда делал, если дела задерживали на полдня.

Однажды после полдника у пещеры остановилась красивая бричка, запряженная двумя мощными гнедыми. С воцарения Доры у старца прошло уже около двух недель и они один раз выбирались во Внешинки за продуктами, а заодно — себя показать. Бричкой правил мужчина средних лет, явно не из местных, таких состоятельных в городке знали все, а этот был незнаком. И с дочкой лет пятнадцати, скромно или даже боязливо сидевшей рядом с мужчиной. Ещё один отец привёл мне свою дочь, подумал Варфоломей. И не ошибся — схожий случай.

Отправив играть дочь вместе с Дорой на солнечную полянку, старец приготовился слушать отца и задавать свои обычные вопросы.

— Помогите, отец Варфоломей! До нас дошли разговоры, что вы можете помочь! Моя дочь, Лана, уже в том возрасте, когда пора выходить замуж, рожать детей, а она думает не пойми о чём. И совершенно не хочет слушаться! Бесовка просто какая-то! Как специально всё делает так, чтобы нас, родителей, учителей, вывести из себя.

— Я не могу дать гарантии, что в силах помочь. И вы должны сразу понять, что часто такие вещи нельзя вылечить, — так как это не болезнь, про себя добавил старец, — их можно купировать, убрать острую фазу. Если я смогу помочь девушке, то ей всё равно придётся остаться тут на всю жизнь. Или, как минимум, на ближайшие несколько, пять-десять, лет.

— Да, я понимаю, но я люблю её. И вижу как счастлива другая девочка, как её — Дора? Мне много рассказывали, как она жила раньше и какой стала сейчас. Если вы добьётесь такого же для Ланы, то я буду вам благодарен всей душой. Лучше она будет счастлива тут, чем страдать дома.

— Хорошо, давайте сговоримся так: вы её оставите тут до утра, а завтра приедете и я скажу вам своё решение.

— Спасибо! Огромное вам спасибо, отец Варфоломей! — Отец девочки не знал как себя вести, то ли руку благодарно жать, то ли кланяться. — А! Чуть не забыл! Я же привёз вам кое-каких продуктов и вещей. Жена сложила и просила с поклоном передать.

Взятка, или откупные, была весьма солидная, и старец подключил девочек к переносу вещей в дом.

…

Разговор с Ланой получился схожим с тем, что был незадолго до этого с Дорой, потому не буду его приводить. Важно сказать, что на следующий день отец Ланы уехал один. Уехал довольный, так как снял с себя груз ответственности и социальных проблем. Он отгонял мысль о том, как жена будет напряжённо слушать его отчёт, соглашаться, что он всё правильно сделал, что там лучше дочери, но ночью будет долго плакать в подушку, стараясь его не разбудить, думая, что он чёрствый и может вот так сразу заснуть после такого поступка.

Девушка, за счёт того, что была старше Доры, потребовала больше усилий, чтобы привести её в норму, но уже через месяц она со смехом возилась с младшей, как с сестрой, помогала делать на пне магазин по продаже листьев и плодов диких растений.

Недолго им было суждено играть только вдвоём, так как поток родителей, желающих сделать жизнь детей счастливее, или правильнее сказать — снять с себя ответственность за воспитание сложный детей, не закончился. Третьим был отец из Внешинков, из простой семьи наследственных кожевенников. И тоже с дочерью, примерно ровесницей Ланы.

— Отец Варфоломей, о ваших достижениях с детьми уже ходят слухи.

— Они сильно преувеличены.

— Результат налицо. — Мужчина показал на Лану, которая принесла мужчинам чаю. — У меня дочь тоже сущая бестия.

— В чём это выражается?

— У неё почти нет подруг, все ровесницы избегают её, так как она постоянно с ними дерётся, избивает их. Один раз чуть не дошло до непоправимого — она где-то нашла нож и порезала соседского парня. Я пытаюсь её свести с хорошими мальчиками, ей уже 16 лет, давно пора обзавестись семьёй, детьми. Но нет, с мальчиками она ведёт себя даже хуже, чем с девочками. Половина округи ходит с царапинами от её ногтей — прямо на лице! Не знаю, что делать с этой стервой.

— Оставьте её у меня на день. Мне надо поговорить с ней самому, чтобы понять, могу ли я что-то для неё сделать.

Девушка оказалась высокой и худенькой, с какой-то искринкой в глазах — в целом симпатичная девушка. Такая похитительница мужских сердец, которая и в старости сохраняет свою привлекательность и власть над мужчинами. Надо отдать должное, она этим не занималась после того как пришла к отцу Варфоломею.

— Скажи, зачем ты портишь отношения с соседскими детьми? Одного чуть не зарезала. Не лучше ли дружить с ними?

— С ними неинтересно дружить. — Огрызнулась девушка, поглядывая нельзя ли где-нибудь схватить что-нибудь острое.

— А с кем интересно? Думаешь, со мной будет интересно? Или вот с Ланой?

— С вами? — Беглый оценивающий взгляд, — вряд ли. С ней? Возможно. — Искорки заполонили её глаза.

— Я знаю в чём твоя проблема, почему ты не можешь дружить с другими людьми. Тебе от них нужно то, что они не хотят тебе дать. Ты была бы рада с ними дружить, но это не интересно, не приносит удовольствия — так, да? Их глупые игры в куклы, в солдатики… Какой интерес, если умирающим солдатикам в выдуманных войнах не больно? Так ведь?

Девушка удивлённо посмотрела на старца.

— Да, да. Тебе от людей нужна их боль, их страдание. Тебе нравится смотреть в глаза жертве и делать в этот момент больно. Смотришь им в глаза и наблюдаешь за тем, как они наполняются болью, страхом, ужасом. Именно из-за этого у тебя нет друзей, так?

— Да… — У девушки пересохло в горле.

— Ты, наверное, до сих пор не до конца это осознавала, но чувствовала где-то внутри, что именно этого тебе не хватает. А теперь представь, что тебе дадут вволю причинять боль — ты сможешь держать себя в руках всё остальное время? Сможешь потом вести себя нормально, так чтобы не выделяться из толпы?

— Я… попробую.

— Если ты примешь мои правила, то я смогу кое-что для тебя сделать. Но ты должна будешь мне полностью подчиняться, выполнять беспрекословно всё, что я тебе скажу. Понимаю, тебе это непривычно, но так надо. Тогда я скажу отцу, чтобы он оставил тебя тут.

Так у старца Варфоломея стало трое сожителей, жить стало несколько проще — они стали больше замыкаться друг на дружке, меньше требовали его внимания.

Зато потребовалось ещё одно расширение жилплощади, так как новая девушка всегда спала отдельно от других девушек и Варфоломея, по его же указанию. Тут надо чуть больше рассказать про саму пещеру.

Какой она была глубины в то время ещё не знал никто, кроме старца, а в ответвлениях до сих пор можно потеряться, хотя иногда спасает ручеёк, который начинается где-то в глубине, течёт до самого выхода и проходит через дом Варфоломея, где теряется в земле. С чистой питьевой водой там нет проблем. Так и с местом. В одном из ближайших ответвлений они сделали помещение для… нормализации психики, скажем так, с хорошей звукоизоляцией, со своим небольшим ручейком, русло для которого продолбили в полу. Иметь постоянный источник чистой воды для мыться — всегда полезно. В основном ходе пещеры старец Варфоломей с помощью девушек отгородил ещё две спальни. Для этого использовались брус, доски и гвозди кем-то когда-то запасённые в дальних кладовых пещеры. Вообще в закутках, занавешенных парусиной, можно было найти на удивление много всего полезного, интересного и странного. Многие из нас любили лазить по тёмным углам пещеры и изучать, что спрятано под пыльной тканью.

Постепенно жизнь в пещере и доме перед ней вошла в определённый ритм, стала относительно размеренной, регламентированной. Варфоломей мог себе позволить пропадать на некоторое время в глубинах пещеры или просто уединяться в удобном для медитации месте. Это, наверное, было зимой, нашей тёплой зимой, когда идут дожди и мало кто рискует отправиться в дальнюю дорогу. Весной же старцу пришлось возвращаться к новой активной жизни. Приехал очередной отец.

— Я знаю, что вы в основном… специализируетесь на девочках, но, вдруг, вы сможете помочь и моему сыну. — Мужчина был почему-то менее уверен в себе, чем все предыдущие, может быть догадывался о чём-то.

— С чем ему нужно помогать?

— Понимаете, большой уже мальчик, должен уже увлечься куклами, а всё играет в солдатиков. Ну, то есть я имею в виду, что он всё ещё играет в игры, а пора бы уже на девушек заглядываться, благо имеются таковые вокруг него. Но не интересуется полностью, отказывается с ними танцевать на музыкальных вечерах, которые мы устраиваем именно для этого.

— Мне нужно с ним говорить, тогда я смогу сделать выводы.

— Да, я понимаю. Просто подумал, тут у вас девушки живут, примерно его возраста…

— Приезжайте завтра с сыном, оставьте его на день. После этого — узнаете моё решение.

— Да, конечно, спасибо вам. Я завтра же утром его привезу.

…

Мальчика звали Сеня, и волосы его были похожи на сено, но только цветом — длинные золотисто-бежевые локоны очень аккуратно падали на плечи. За ними явно ухаживали и заботились — так же можно было сказать обо всём внешнем виде молодого человека: яркий атласный отлично сидящий костюм и изящная шляпа с пером.

Первую часть беседы старец Варфоломей задавал лишь короткие вопросы и слушал уверенную речь Сени. Переломным моментом в разговоре оказался вопрос про полное имя мальчика.

— Сеня, твоя проблема в том, что ты образованный. Кстати, как твоё полное имя?

— Елисей, — несколько смутившись ответил молодой человек, но не потерял нить разговора. — Почему моя проблема в образованности?

— Ты читал много разных книг и знаешь, что делают с людьми, мужчинами, которые предпочитают не женщин, а кого-нибудь другого — мужчин или, скажем, овец. Знаешь же?

Сеня сильно покраснел, попытался глубже спрятать в кресле свои чресла.

— Не волнуйся, у меня не такие пуританские взгляды, как у твоего отца, со мной можно обсуждать всё, что угодно. Вижу, что знаешь, читал. Скажи, твой отец уже начал догадываться, да?

Мальчик только слабо кивнул.

— Потому он и решил отдать тебя мне, в общество молодых симпатичных девушек… Хотя для тебя они просто девушки — ничего интересного. Даже я, может быть, представляю больше интереса. Или у тебя другие предпочтения? — Засмеялся старец Варфоломей.

Сеня просто не знал куда себя деть от таких вопросов, от такой темы обсуждения. Он не был приучен к эмоциональной открытости, не знал как можно вот так легко говорить на табуированные темы. На максимально табуированную тему.

— По твоим глазам и так всё понятно, можешь не отвечать. Я могу взять тебя к себе, но тебе нужно будет во всём слушаться меня, делать всё, что я скажу. Сначала тебе всё будет казаться странным, но ты привыкнешь, тебе станет легче. Ты готов к такому повороту в жизни?

— Да, — чуть слышно ответил Елисей, для редких друзей — просто Сеня.

— Ты будешь хорошим другом для моих девочек.

Уже через месяц отец Сени радовался, чувствовал, что с его плеч рухнула гора общественного неодобрения, когда наблюдал как его сын спокойно заигрывает с одной из этих странных, но милых, очень женственных девушек отца Варфоломея. Он не знал, что первым же вечером, когда Сеня остался в пещере, ему было сказано:

— Сеня, у нас действует следующее правило. Пока ты в одежде, любой, даже самой лёгкой, в одной рубашке, то ты должен вести себя как обычный парень, да, как обычный, то есть клеится к девушкам и всё такое прочее. Если надо, то они же тебя сами и обучат, как это лучше делать. — Старец засмеялся и обнял Лану. — Пока одет, запомни, ты обычный парень. Сняв же одежду, ты становишься таким, каким хочешь быть. Конечно, не выходя за некоторые рамки допустимого, безопасного. Помни, раздеваться, быть голым можно только в пещере. Даже в доме, если ты там, скажем, остался на ночь, нельзя раздеваться догола. Только в пещере. Понял? Теперь раздевайся.

…

Так у старца Варфоломея появились не только девочки, но и мальчики — за первым не заставил себя ждать и второй, понравившийся Сене. Их любовь оказалась взаимной, счастливой и длительной. Эх…

Известность старца, как подвижника и мудреца, возрастала с каждым днём, распространялась во всё более дальние края. Каждый день приезжал кто-нибудь из родственников, привозил еду, одежду, бытовые принадлежности — всё необходимое для полноценной жизни, оторванной от полноценного общества. Хотя внутри пещеры сложилось своё общество. Общество со сложными социальными связями и отношениями, которое требовало регулировки и заботы. И ещё дел, чтобы молодые люди не страдали от скуки. И всем им Варфоломей находил работу: кто ткал, кто вышивал, другие следили за порядком, готовили, делали запасы на зиму. Мальчикам доставалось больше физической работы. Она казалось непонятной, но старец не собирался раскрывать свои цели. Сделать выше потолки в некоторых местах туннелей пещеры, а вот тут выдолбить нишу в человеческий рост, обязательно вот под этим углом и чуть вверх. Продолбите полметра — приду проверю.

Дел всем хватало, когда дом у пещеры окружили вооруженные всадники. Дети, как их называл старец, заволновались: вроде и интересно, но очень страшно. Оказалось, что боятся нечего. Местный князь захотел побеседовать со знаменитым старцем Варфоломеем и лично явился к нему в гости с обязательной церемониальной охраной.

— Наверное вам, отец Варфоломей, моя просьба покажется обычной, но вы понимаете, что мой статус обязывает меня не показывать на людях семейные проблемы.

— Я слышал, у вас старший сын уже большой, надёжная замена, хотя, насколько я слышал, ещё не женат.

— Вы много знаете, отец, — старец слегка поклонился, — но не всё знаете правильно. Да, он уже совсем взрослый и не женат, но замена плохая. Его совершенно  не интересует политика! Да что там политика — само княжество его не интересует! Ему не нужна власть, он не хочет занять мой трон! Рыцарские турниры, понимаешь ли, его не привлекают! Тряпка, а не мужчина!

— Я понял вашу проблему в общих чертах, но перед тем как переходить к деталям, я бы хотел определить одну вещь. Вы сказали, что ваш статус заставляет вас вести особым образом. Меня он тоже заставляет. С обычных людей я не беру плату за помощь их родственникам, они сами решают, чем могут и хотят мне помочь. Вы же, князь, другое дело и я бы хотел узнать: если я возьмусь за ваше дело и смогу его успешно выполнить, что вы готовы за это заплатить?

— Деньги тут не имеют значения! Просите сколько хотите!

— Денег мне не нужно, но я готов показать, что меня интересует. У меня такое предложение: давайте прогуляемся, тут замечательные места, и никого вокруг, по пути вы расскажете подробности, а потом я покажу, что хочу в плату.

Осенний день ещё согревал, а солнце вовсю играло цветами и тенями на желтеющих и краснеющих листьях, которые медленно опадали с огромных деревьев, плыли в неподвижном ещё сухом воздухе.

— Как не приду в его покои, так он читает книги или мечтательно смотрит в потолок. Или того хуже — уставился в окно и приходится окрикивать его, чтобы начал реагировать. Ему не интересны балы, охота и прочие дела, которые положено любить княжичу.

— А что он ещё делает?

— Что-то рисует на листах бумаги. Чертит, или как это называется? Чирикает что-то там себе. Несколько раз видел, что писал что-то, но точно не любовные записки. Он у меня статный парень, красивый, девушки могли бы вокруг него танцевать все до единой, но он только смотрит им в лицо и улыбается. Не зажигается в нём искра.

— Мне нужно поговорить с самим княжичем, но в целом ситуация мне ясна. Думаю, смогу вам помочь.

— Не забирая его к себе в пещеру на долгие годы?

— Нет, это совершенно не требуется. Тут нужна помощь другого характера. Надеюсь, что хватит однократной, скажем так единоразового розжига пламени. Но это потребует довольно много моего времени, мне придётся покинуть пещеру и своих подопечных на длительное время.

— Я всё понимаю, не нужно набивать себе цену!

— И ещё нужно будет, — старец продолжал, как будто и не слышал слегка раздражённого комментария, — чтобы вы приказали ему во всём меня слушаться, на время высекания огня. И полдюжины слуг.

— Слуг можете выбрать сами из его свиты, а по поводу подчинения — поговорю с ним.

— Хорошо, вот мы и пришли к цели нашей прогулки, взгляните.

Варфоломей показал налево. В этом месте куцая тропинка, скорее диких животных, чем человека, подходила к самому каменному обрыву, но чуть впереди слева виднелся распад, небольшой каньон, вдававшийся метров на триста внутрь каменного кряжа. В его центре неспешно несла свои прозрачные и холодные воды небольшая река, вытекающая из озера, куда величественно опирался высоченный водопад. Видимо именно воды этой реки миллионы лет точили камень и образовали этот несколько унылый каньон. В нём почти не было растительности, зато в избытке лежали валуны, камни и камушки самых неказистых цветов и форм.

— Представьте себе, князь, границу этого каньона, вот тут, как продолжение скал. Если вас удовлетворит моя работа, то я бы хотел, чтобы вы построили мне стену, — князь удивлённо посмотрел на старца, — только стену. С двумя воротами, одни — вот тут, левее реки, а вторые — на самой реке, для судов и лодок. Она достаточно глубокая, чтобы быть судоходной. Получится небольшой закуток, окружённый каменным обрывом и стеной.

— Только стену?

— Да, только высокую и прочную стену. Всё остальное я беру на себя. Теперь же, давайте вернёмся, чтобы я успел оставить указания перед отъездом.

…

В столице всё сложилось гладко, чувствовалось влияние строгой руки князя во всех сферах жизни. Старец отказался отдыхать после дороги и сразу же отправился в покои княжича. Тот то ли читал толстую книгу в добротном кожаном переплете, то ли считал воробьёв на задах амбара, что виднелся из его окна. Варфоломей знал, что о его приходе предупредили, потому без представлений перешёл к делу, без разрешения сел в одно из глубоких кресел, обитых дорогим цветным шёлком.

— Что за книгу читаешь? — Старец Варфоломей сразу перешёл на «ты», чего не мог позволить себе с князем. — А, Сапковский, о том, как природоведы пытаются объяснить поведение человека. Хороша книга для ума, не скрою.

— Я не знаю враг вы мне или друг, хотя и посланы моим отцом. Можно ли вам доверять?

— Знаешь, как это проверяется? Надо взять человека в горы. Я упрощу тебе работу — сам возьму, потащу тебя на Эрзац, единственную снежную вершину в государстве твоего отца. Именно для этого я приехал. Так что два дня на сборы и в четверг мы выходим.

— Так скоро! Вдвоём?

— Нет, я стар для таких походов, мне не унести всё необходимое, потому с нами пойдут слуги. Но ты сам понесёшь всё своё снаряжение.

После того, как отпустили лошадей, поднявших путешественников на самую нижнюю и простую треть высоты, движение замедлилось, так как все, кроме Варфоломея, впервые отправились покорять горные вершины. Неторопливый и безопасный подъём, чтобы иметь возможность прочувствовать все прелести быта: тяжесть рюкзака за спиной, который должен с каждым днём становиться легче из-за съедаемой еды, но становится лишь тяжелее, так как шерсть, кожа и меха отсыревают за ночь и не успевают высохнуть на пронизывающем горном ветру днём; маленький, еле греющий костёр — полоса леса закончилась, они шли по остаткам кустарника, хорошие дрова нужно было нести на себе; скудная, простая еда, редко сваренная на костре, чаще сухая, запиваемая водой горных родников, сводящей челюсти от холода; ночь на жёстких камнях, которые норовят вырваться из-под тебя и скатиться в пропасть, на краю которой ты спишь. Много новых ощущений выпало на долю молодого княжича, он уже много раз порывался отказаться от всего и вернуться назад, но его останавливал приказ отца и боязнь глупо выглядеть перед слугами, которые тащили больше него, но не жаловались, и перед старцем Варфоломеем, который хоть и без груза, но тоже упорно шёл вверх. Назвать довольными слуг тоже нельзя — они привыкли к уюту дворца, там хоть можно закрыться от сквозняков и напиться горячего чаю, если господа не дадут чего покрепче. Потому они весьма обрадовались, когда узнали, что восхождение почти окончено.

— Вы дальше не пойдёте, обустраивайте тут лагерь. — Приказал старец, когда они достигли небольшой площадки среди голых камней, почти у линии снегов. — Мы с княжичем пойдём дальше, завтра вечером. Весь день перед этим отдыхаем.

— Пойдёте вечером? Разумно ли это? — Спросил старший слуга, ответственный за безопасность наследника.

— Да, до цели тут уже недалеко. Видите там на востоке в тени основного пика торчит ещё один, пониже. Он без снега и до него можно добраться за несколько часов. Мы с княжичем пойдём на него налегке, а затем вернёмся и все вместе отправимся в обратный путь.

— Но…

— Князь наделил меня правом решать, что делать княжичу.

Нельзя сказать, что день отдыха принёс облегчение, снял усталость. Постоянный ветер, холод, от которого ничего не спасает, жёсткие камни — не слишком подходящие условия для отдыха. Хотелось забиться в какую-нибудь расщелину, норку, чтобы спрятаться от холода и ветра, но ничего не помогало. Когда солнце начало прятаться за гору, Варфоломей позвал княжича.

— Возьми бурдюк с разбавленным вином, палку и пошли. Мы к обеду уже вернёмся, так что этого нам хватит.

Последний отрезок пути был самым сложным не только потому, что преодолевался сначала в сумерках, а потом уже почти в полной темноте, но и потому, что оказался самым крутым, почти отвесным. Наши герои большую часть времени поднимались на четырёх конечностях, палками прощупывали себе путь или использовали как дополнительную опору. Они ползли как два муравья на коре слегка наклонённого дуба с толстой рельефной корой, стараясь находить трещины, где меньше сдувало ветром, и более пологие склоны, чтобы хотя бы ненадолго распрямить спину и оглянуться в свете звёзд и молодой Луны.

Где-то после полуночи у княжича кончилось терпение.

— Всё! Я больше не буду ползти! Я возвращаюсь. — Казалось молодой человек кричит Луне. — Хватит с меня этого ветра, холода и голых, скользких скал! Возвращаюсь!

— У тебя есть только один путь — вперёд и вверх, — угрожающим шепотом ответил ему старец, — так как во всех остальных направлениях ты будешь натыкаться на мой кинжал.

Княжич почувствовал острый металл у себя под одеждой, где-то в области нижних рёбер. Старик свихнулся, подумал он, лучше с ним не спорить, может удастся сбежать, или ударить его камнем. Но старец не дал ни одной возможности ни для первого, ни для второго. В час волка, скорее всего — его так трудно определить в горах, — Варфоломей разрешил княжичу выпить семь глотков и десять минут отдохнуть в глубоком разломе, куда не проникал ледяной ветер. В следующие полчаса пути руки молодого человека стали опасно соскальзывать, а ноги спотыкаться, но каждый раз его ловко перехватывал старец, не давал оступиться или упасть. Старец, который двигался с той же лёгкостью и силой, что и в самом начале восхождения, легко удерживал молодого человека над самой пропастью и умудрялся не упасть сам. Казалось, на него действует какая-то другая сила тяжести. Сам же княжич сбился со счёта сколько раз он был на краю неминуемой смерти, от которой его отделяла только худая, но жилистая рука старца.

— Всё, пришли! Садись вот сюда, осторожно. — Варфоломей усаживал княжича, так как тот не мог самостоятельно  согнуть ноги или схватиться избитыми, замёрзшими пальцами за скалу. — Тут сухая подстилка из мха, сидеть тепло. Откинься, вытяни ноги, отсюда ты не выпадешь. Выпей семь глотков. А теперь смотри!

Прямо перед ними, как будто специально и только для них, разгорался рассвет, солнце показало свой краешек над горизонтом. Княжич понял, что так устал и был так поглощён преодолением последних участков пути, что даже не заметил, как начало светать и стало видно камни под ногами, разбитые в кровь пальцы, контуры основного пика и линию далёкого горизонта. Далёкого и прекрасного. Такого он никогда не видел. Цвета ярче, отчётливее, чем на лучших шёлковых платках. Насыщеннее, что ли. Не только цвета, а всё вокруг: тепло распространяющееся от вина и укромного места, звуки просыпающейся природы внизу, ощущения собственного усталого, но отдыхающего тела.

Ниша почти на самой вершине была на одного, потому старцу пришлось прижаться к княжичу вплотную, чтобы сесть и расслабиться, выпить разбавленного вина и полюбоваться рассветом, которого он давно уже не видел. В тесноте, зато тепло. Он жестом, говорить совершенно не хотелось, показал, что воду пора допивать. Когда солнце полностью оторвалось от горизонта, Варфоломей прикрыл глаза, чтобы до конца прочувствовать, как солнце начинает согревать и сушить одежду.

— Вот, ради этого стоит жить. Ты согласен?

— Да, — княжич тянул слова, опьянённые рассветом, разбавленным вином, уходящей усталостью, высотой и свободой вокруг. — Теперь я понимаю, зачем вы толкали меня сюда. Теперь я не виню вас за кинжал под рёбрами, не скажу о нём отцу. Теперь я жалею о мыслях, в которых хотел избавиться от вас.

— Понимаю эти мысли, но именно так, через напряжение, через страх, через ужас близкой и практически неминуемой смерти можно прийти к полному насыщению чувств. А также понять, что прекрасное есть везде, всегда вокруг тебя, достаточно посмотреть не мимо, не в свои мечты и фантазии, а на реальный мир. Сейчас мы пойдём вниз — прохладная вода и простая грубая еда в лагере тебе покажутся вкуснее лучших вин и вкуснейших яств, которые ты пробовал во дворце своего отца. Просто потому, что это будет первая еда, которую ты будешь есть после того, как посмотрел в тёмные, затягивающие глаза смерти. Надеюсь, тебе больше не потребуется приходить сюда на рассвете, чтобы ощутить полноту жизни. На обратном пути, я буду показывать тебе её на каждом шагу.

— Я начинаю понимать, о чём вы говорите.

— Хорошо, значит ты сможешь оторваться от книг и их волшебного мира, который затягивает, что хорошо, но строит иллюзии и стену перед настоящим миром. Раз ты уже тут начал это понимать, ты можешь стать хорошим правителем.

— Хорошим правителем… то, чего хочет от меня мой отец. Да, пожалуй, сейчас мне стало интересно попробовать… много чего попробовать… Я так благодарен вам! — Кажется княжич расплакался от переизбытка чувств.

Слуги уже начинали волноваться, когда старец Варфоломей вернул дваждырождённого княжича обратно. Всеобщее счастье было велико, радовался старший слуга, что его не забьют до смерти за то, что не уследил; радовались прочие слуги, что наконец возвращаются и что княжич с ними — они к нему привязались; радовался княжич, что пережил, что понял, что вернулся к родным лицам, вернулся к еде и питью, почти вернулся к крову над головой. Старец Варфоломей тоже тихо радовался сидя в сторонке и грызя кусок вяленого мяса.

…

Князь выполнил своё обещание, и потянулись обозы с каменщиками и их скарбом — решили делать стену из местного камня, которого в избытке можно найти в каньоне. Заодно основательно его, каньон, расчистят под постройки. Княжич сразу по возвращению, правда после двухдневного отдыха и пополнения сил — необходимо выглядеть соответствующе положению, — взялся за подобающее дело, конечно, воинское, познакомился с военачальниками, изучил количество войск, их расположение. Отец был безмерно рад.

— Вот он бы ещё достойными девушками так заинтересовался, тогда я был бы совсем на седьмом небе!

— Я ему намекну на это при нашей следующей встрече. — С небольшим поклоном головы ответил старец, который наедине беседовал с князем в его покоях, обсуждал детали строительства.

— Благодарен я тебе, отец Варфоломей, от всей души! Вот просто не знаю как выразить! И гложет меня одна мысль — не для себя ты просишь эту стену. Не себя ограждать ты собрался от мира.

— От вашей мудрости, князь, ничего не скроется.

— Не льсти мне, это тебе не идёт. Не следуй глупым порядкам дворцовой жизни, разрешаю. — В ответ старец лишь снова поклонился одним кивком головы. — Лучше скажи, что ты хочешь лично для себя?

— Дайте два воза брёвен, на строительство дома. — Небрежным словом отмахнулся Варфоломей.

— Дам! Но чувствую опять не для себя просишь. Для себя проси!

— Много у вас, князь в граде дев красивых, — глядя в глаза князю тихо проговорил старец, — дайте мне выбрать двух наложниц.

Князь громко рассмеялся и откинулся на кушетку.

— Писаря ко мне! — Крикнул, продолжая смеяться князь. — Скажи приметы, подберём.

…

По возвращении старца Варфоломея мы устроили праздник. Он приехал на купленной за непонятно откуда взявшиеся деньги крутой повозке, когда загадочное для нас строительство уже вовсю кипело осколками оббиваемого камня и руганью строителей. Приехал не один, с двумя скромными девушками, которые стали помогать ему по хозяйству. Без старца жизнь в пещере шла своим чередом, потому Варфоломей раздал наказы и почти сразу же уехал на стройку.

Каменная стена росла быстро, каньон почти расчистили от каменных обломков, валунов и щебня. Старец поставил свою повозку возле водопада, на берегу озера и занялся благоустройством территории. Мы часто приходили к нему и помогали, особенно в части строительства. Он нашёл небольшую пещерку слева от водопада, совсем маленькую, просто углубление в каменной стене, и начал к ней пристраивать дом, но не из брёвен, которые ему подарил князь — они предназначались для нашего нового дома, — из плоских камней, которые отобрали, но ещё не использовали строители.

Дом получился неказистый: стены из каменных плит, поставленных вертикально, с огромными щелями между ними, даже не щелями, а дырищами; окнами неопределённой формы и размера; потолок из таких же плит, которые мы с трудом взгромоздили с помощью строителей, брёвен, верёвок и блоков. Вот и всё устройство дома. Ну разве что ещё одна каменная плита изображала собой часть передней стены, оставляя только пустоту дверного проёма. Затем Варфоломей самостоятельно занялся заделкой дыр между плит осколками камня и смесью глины с соломой. Не слишком надёжный материал, но ему нравилось. Мы же вернулись к долбёжке в пещере, которую он нам задал ещё до отъезда к князю.

…

Когда рабочие, наконец-то, закончили и вернули нашим местам девственную тишину и безлюдье, стена возвышалась на десять метров, тяжёлые дубовые ворота плотно закрывали въезд в каньон, а толстая решётка над рекой преграждала водный путь. Красота! И огромное пустое пространство за стеной, большой пустой мир между естественной каменной преградой и искусственной. Нам предстояло этот новый дивный мир заселить.

Следующим после жилого дома был построен склад — обширное приземистое здание, куда можно было заехать на телеге. Пустовать ему не дали. Дело в том, что поток людей, желающих встретиться со старцем Варфоломеем, не иссякал, после его визита в столицу он стал крайне известным и почитаемым у знатных людей. У простых — был и до этого. Кто-то приезжал с просьбами помочь, кто-то просто за советом, кто-то поклониться великому подвижнику. И старец использовал этот поток для развития торговли. Приезжали к нему из самых дальних концов государства, часто на телегах, бричках, повозках, а, значит, с возможностью что-то перевезти. Часто приезжали зажиточные, могли сами что-то купить. Чтобы долго не расписывать, скажу так: скоро к воротам подходил большой тракт с активным движением, а решётка на реке опускалась только на ночь, так как днём корабли сновали вверх и вниз по течению — торговля стала приносить большие барыши, позволила развивать наш посёлок за стеной.

Количество людей, отданных под опеку старца Варфоломея, тоже сильно выросло. И, как вы понимаете, нужно было ограничивать их общение с чужими, непонимающими людьми. Пещера могла вместить всех, она уходила куда-то очень глубоко в толщу гор, но комфорта становилось меньше — один узкий вход оказался ограничивающим фактором. Да и без солнца многие впадали в депрессию. В связи с этим старец вынес основную часть торговли за стену, появились каменные дома, прилепленные к наружной стороне стены, появился рынок и рыночная площадь между воротами и рекой. Ворота закрыли для чужих.

…

Воскресным утром объявили, что старец Варфоломей собирает всех на центральной, единственной площади посёлка за стеной. Никто не знал зачем, даже своим приближённым, старшим ученикам, он ничего не сказал.

Собрались все, около тысячи человек, кого принял к себе старец. Тех, кто нашли счастье и покой благодаря ему. Кажется, пришли все до единого. И не удивительно — это был первый раз, когда Варфоломей объявлял общий сход.

Вот он вышел на небольшую трибуну, сбитую вчера из толстых досок, как всегда в простом сером балахоне с глубоким капюшоном. Над толпой прошёл шепоток и повисла полная тишина.

— Друзья, многие из вас, придя сюда, нашли себя, нашли друзей, спокойную счастливую жизнь. Здесь у вас есть возможность почувствовать себя нормальными, свободными людьми. Вы можете свободно проявлять свои эмоции и чувства. Конечно, в разумных рамках, но никто не поставит вам в вину, если вы имеете отличные взгляды и предпочтения. Здесь, за нашей каменной стеной, вы полноценные люди. Но там, с другой стороны от стены, другой мир, где всё иначе. Я не буду говорить о том, что какой-то из этих двух миров лучше, просто они разные. И вы сделали выбор в каком мире хотите жить. Вы все помните, что раньше вам приходилось глубоко скрывать свою изнанку, истинные чувства. У нас было железное правило, в каком случае можно открываться — когда тело становится таким же голым как и душа. Теперь, наконец-то (!), у нас есть возможность изменить это правило, этот наш внутренний закон — один из главных законов. Теперь у нас есть стена и ворота в ней. Внутрь мы перестали пускать чужих, потому теперь, с этого момента, внутри стены вы всегда можете вести себя как оголённые душой. Теперь для этого не нужно раздеваться. Всегда и везде, пока вы внутри стены, вы можете быть самими собой! При этом для вас не закрыты ворота, вы можете выходить и входить совершенно свободно. Но с одним условием. Чтобы не забыть, что вы вышли в чужой мир, охрана в воротах вам будет выдавать вот такие кулоны, обереги.

Старец Варфоломей поднял руку с зажатой серебряной цепочкой, на которой висела серебряная же лесенка необычного вида: лестница на одном шесте — черенок, к которому с разных сторон крепилось пять перекладин. Делается такая лестница из ствола дерева, чаще всего ели или сосны, у которого оставляют только необходимые ветки. У этого символа две верхние перекладины-ветки были на одном уровне, остальные три чередовались слева-справа. Высота лесенки-оберега составляла примерно десять сантиметров.

— Вот этот кулон должен быть на вас каждый раз, когда вы выходите за ворота. Эта лестница, символ того, что вы, как по лестнице, переходите в другой мир. Я не хочу говорить «поднимаетесь» или «спускаетесь», нет, просто — переходите. Выходите из нашего и попадаете в другой, агрессивный по отношению к вам. Это оберег, так что, если вам вдруг захочется вести себя как обычно, сожмите его, сильно сожмите — так, чтобы пальцам было больно от впивающихся в них перекладин лестницы. Это отвлечёт вас от привычных нормальных эмоций и вы сможете вести себя по правилам того мира. Если он у вас на шее, значит вы прошли по лестнице, шаткой и иногда опасной, в другой мир и нужно вести себя по его правилам. И кулон — напоминание об этом. Возвращаясь вы будете отдавать его обратно охране — здесь вам не нужно оберегаться. Новое правило просто и полезно, даже удобнее того, что было. Надеюсь вы будете строго ему следовать. Да будет здравствовать наш мир!

— Да будет здравствовать наш мир! — Хором ответила вся толпа.

Хозяева застыли в глубоком почтительном поклоне с чувством полного благоговения и оттенком страха: к ним в гостиную вошёл, без приглашения, но и без охраны, Король, добрейший и мудрейший повелитель.

— Сядьте, это ваш дом, вам положено приглашать гостей к столу, а не поклоны бить. — С мягким укором и улыбкой сказал Король голосом почтительного гостя.

Муж с женой засуетились — он простой скульптор, визит его величества никак нельзя назвать обычным явлением в этом доме. И, главное, они совершенно не понимали,  что привело в их скромный удел владыку.

Когда все уселись вокруг низенького стола и был разлит чай, государь сразу перешёл к делу, даже не дотронувшись до чашки.

— Вчера на празднике я заметил вашу дочь, она мне очень понравилась. Сколько ей?

— Индире скоро будет четыре, ваше величество.

— Хорошо, подходящий возраст. Дело в том, что мне нужна жена…

— Мы…

— Нет, конечно не сейчас, в 14 лет я возьму её в жёны, до этого времени она пробудет у вас. Уверен, лучшего воспитания ей не найти. Но нужно и образование — я оплачу лучших учителей. Мне нужно, чтобы она научилась читать, писать, считать, выучила историю, геометрию, философию, литературу. Но не только — никакой прислуги! Она должна сама уметь за собой следить: сама одеваться,  сама принимать ванну, сама штопать, уметь заниматься хозяйством, наводить порядок и красоту в доме. И последнее, хотя можно и поставить на первое место — воспитывайте её доброй, честной, отзывчивой и справедливой. Никакой гордыни и пренебрежения другими, как это бывает у знати. Вот, — Король достал из-под полы мешочек золотых, — на первое время. Когда она достигнет положенного возраста я дам за неё большой, достойный выкуп. Если вы её правильно воспитаете.

…

Индира сидела поджав ноги прямо на яркой весенней траве за домом. На заваленке, откинувшись на сруб и слегка опираясь на посох, восседал старец, Мудрец. Именно восседал, другого слова и не подобрать, так величественна была его поза, хотя за ней и скрывалось бремя семидесяти пяти лет. Он много лет служил советником Короля и привык держать себя подтянутым, даже в присутствии это девочки с необычной судьбой.

— Скажи, Мудрец, — с очередным вопросом обратилась Индира к тому, кто был прислан отвечать на все её вопросы, — тебе не скучно с такой маленькой девочкой как я?

— Его величество возложил на меня большую ответственность. И нет, не скучно — ты задаёшь сложные вопросы.

— А мне казалось, что у меня большинство вопросов — глупые.

— Иногда на глупые вопросы возникают очень умные ответы. Не бойся задавать вопросы ни мне, ни его величеству.

— А ты его, Короля, давно знаешь?

— С рождения. — Старик явно не рвался распространяться на эту тему.

— Хм. Ладно, тогда скажи вот что: его величество сказал воспитывать меня справедливой, но справедливо ли, что я буду его женой, ведь девочек, моих ровесниц, которые ничем не хуже меня, некоторые даже красивее, так много? Мне кажется несправедливым, что мне достанется всё, а им ничего.

— Дитя, наш правитель не может взять всех твоих ровесниц в жёны. Ему нужна лишь одна жена.

— Тогда устроил бы лотерею, чтобы справедливый случай определил, кому достанется всё.

— И тогда был бы шанс, что женой нашего повелителя, прекраснейшего и умнейшего, станет глупая уродка. Или просто глупая. Или просто уродка. Справедливо ли это по отношению к нашему Королю?

— Нет, наверное… — Девочка задумалась, старик молча грелся на весеннем солнце. — Тогда ему нужно выбрать лучшую. Я — лучшая?

— Даже у его величества нет способности видеть будущее. Даже он не может сказать, каким будет человек, когда вырастет. Но ты ему понравилась, опыт подсказал ему, что ты будешь подходящей женой.

Повисла долгая пауза.

— Я постараюсь его не подвести. Чтобы получилось справедливо.

…

Индира сделала глубокий реверанс и не удержалась от того, чтобы прямо взглянуть на своего будущего мужа, которого она не видела с четырехлетнего возраста. Кажется он совсем не изменился, подумала она, принимая его руку.

— Рад приветствовать тебя, Индира, в твоём новом доме.

— Ваше величество ещё должны оценить меня.

— Индира, — правитель усмехнулся, — давай на «ты», я не воспитан «выкать» на жену.

— Хорошо. — Девушка тоже попыталась улыбнуться.

— Сразу видно, что ты честна. Почти до дерзости.

…

— Скажи, а справедливо ли, что ты один, именно ты правишь всей страной? — Индира ещё не выросла из периода почемучки, но уже любовалась профилем мужа, который чётко вырисовывался на фоне окна с утренним солнцем.

— А как ты думаешь, было бы справедливо, если бы такие как ты, условные кухарки, могли бы управлять государством? Представь сколько их пришло бы сюда, под наши двери с требованием предоставить им власть, с предложением что-то поменять в устройстве страны. Представь как бы они рвали друг другу волосы за право изменять законы в пользу своей деревни или кухни.

— Да, жестокое зрелище… Получается, ты — самый достойный, ты лучше всех руководишь страной?

— А как выяснить, кто самый достойный, кто лучше всех руководит? Дать всем по очереди перстень Короля и посмотреть на результаты? Так не получится. Государство — это очень длительный процесс, состоящий из целого ряда этапов. И в этом основная проблема: за жизнь обычного человека можно создать государство, даже довольно хорошее, но оно не устоит, если ему на смену придёт плохой правитель.

— А если дать власть нескольким людям одновременно, чтобы судьба зависела не от одного человека, а от нескольких? Создать совет, который будет управлять.

— Такое тоже бывает, но и туда очень быстро проникают те, кто тянет одеяло на себя и приводит к разрушению всей системы.

— А если сделать так, чтобы народ выбирал добрых, честных, справедливых людей над собой править? Смогут же люди понять, кто добр, а кто зол. Кто будет о них заботится, а кто нет.

— И это не пойдет людям на пользу, — усмехнулся Король, кажется, что-то припоминая, — люди иногда умеют правильно выбирать, но чаще получаются сбои, которые заканчиваются не лучше, чем свержение жадного или тупого короля.

— А почему она так плохо работает?

— Потому что люди выбирают не умом, а сердцем. Или короткой памятью. Или сиюминутной жадностью. Не может толпа выбрать правильно.

— Значит нужно, чтобы выбирала не толпа, а избранные, умные люди, мудрецы.

— А как избрать избранных? Кто будет слушать мудрецов, которые скучные, нудные и не могут вот прямо сейчас предложить вкусную конфетку, реализацию желаний? Нет, это так не работает.

— Получается, что нет надёжного способа каждый раз выбирать нужного правителя… — Индира глубоко задумалась.

— Ни выбор, ни наследование, ни случайность…

— Потому ты, мой повелитель, лучший вариант — лишь при тебе государство может процветать сотни лет. Значит справедливо, что ты расширяешь границы, присоединяешь всё больше людей под своей властью. Пусть даже эта власть не всегда нравится людям.

Король внимательно посмотрел на Индиру и пробормотал:

— Я прикажу отослать твоему отцу полный выкуп за невесту.

— И положи сверху небольшой мешочек с десятью золотыми и моей запиской: «Не беспокойтесь обо мне, он добрый человек». Я сейчас напишу.

Давным-давно, в путинском царстве, олигархическом государстве, жил не тужил мòлодец славянской внешности, русской духовности да богатырского духа.

Жил не тужил да встретил на базаре Типитаку на языке басурманском еле понятном. Заинтересовался мòлодец: я же умный, должòн всё понять!

Засел за словари на совесть и за страх в хоромах каменных, палатах белостенных. Пропылилися власы его чистые, отросла борода благородная.

Запечалился сначала мòлодец наш — не понял он мудрости азиатской в пересказе басурман европейских, но затем разобрался с азами да буквами палийским, понравилась ему религия заморская — заумная да не умнее его мòлодца-светлая-головушка, духа богатырского полного. Решил он в неё податься и миру возвестить о важности мысли буддийской, о силе ума Будды-царя.

Принял он веру в Будду-батюшку, что даровал народу своему Учение светлое; принял веру в Дхамму, к Просветлению приводящую; а вот в Сангху не уверовал, русская душа запротестовала: там же люди обычные, ну как бояре-думцы наши сидят — чем они лучше меня, детинушки русского, богатыря славного?

Сангхе веры нет. Это что за птица такая? Это же как наши бояре-во-всём-виноватые при царе — тупой и ещё тупее и дурак ими погоняет. Нет! Вся мудрость — она при царе, при Будде-батюшке нашем любимом, а прихвостням этим доверья нет! И стукнул молодец кулаком богатырским по столу, закачалась лампада, упало перо и чернила расплескались на бумагу.

А раз нет веры в доброту и силу Сангхи огромной, то и заслуги её никчемны, выкинуть нужно, очистить Учение Будды-батюшки от рук их порочных, взглядов алчущих. И бросился мòлодец наш со всею силушкою богатырской, применил он подход современный, технологию модную — лингвистический анализ да филогенетику прозападную. Разорвал листки умные да костёр запалил из бумажек излишних.

Что Буддой не сказано точно, то точно для топки сгодится, зимушкой северной греться. Ведь только Будда-батюшка, учитель наш ненаглядный, только пред ним склониться готовы, остальные — холопы бездумные — не могли правду писать, обязательно их басурмане запутали. Убрал с глаз долой молодец русский всё, что глазу его молодецкому неприятно, повымарывал словеса непригодные, что гордыню желают прижать и ужалить. И стала книга его и гладка, и стройна, и легка. Читать её — что мёд пить.

Но душа его без веры глубокой не осталась спокойна работой проделанной, как волны в грозу черна его воля, и пенятся мысли от любой ерунды. Покой не даёт третья строчка на десятой странице — какой-то кривой перевод приведён на потускневшей бумаге той. Надо поправить: переводчик же тоже когда-то был человек и басурманин его золотою монетой купил, исказил он ту фразу. Переводчик на сотой странице — там целый абзац! — так просто не понял он мыслей всю глубину. Что взять с дурака?

Вот и сидит молодец наш уже с сединой на висках в тёмной клетушке с одною свечой и правит (и правит!) текст он святой.

Я лучше же знаю, как было в речù,

Я же с батюшкой нашим, Буддой-отцом,

Почти лично знаком!

Прокричал он во тьму. Никто не ответил безумцу в ночи, лишь филин, в тревоге крыло искривив, бесшумно облетел лачугу кругом.

К традициям я отношусь неоднозначно, иногда от них бывает польза. Я редко пишу стихи, но мне нравится это дело, однако мне нужен дополнительный стимул, чтобы сесть и написать что-то стихотворное — тут на помощь приходит традиция: почему бы не продолжить писать стихи к определённой дате? Раз в год — не слишком сложно, но когда подходит время нужно браться за дело и придумывать, писать и править.

*

Прошлое не уходит насовсем

Его следы всегда в нас тлеют

И могут, иногда, произрасти

Как будто семена цветов забытых.

*

Прошлое осталось там, вдали,

Покрыто снегом, толстым слоем.

Ты помнишь снегопад, какой давно

Не помнят здешние места?

*

Снег уж спрятал листья все,

Укутал боль прошедших дней,

Он память обернул легко и мягко.

Изменился мир и хорошо…

*

Ты помнишь всё, история моя, мой

Каждый шаг в тебе записан, запечатлен.

И самый дальний закуток открыт тебе,

Как на ладони, и не засыпан снегом.

*

Но мне надоело, чёрт возьми!

Зависеть от прошлого порывов,

От мягких черт былого в ликах

Нынешних, не связанных никак.

*

Мне надоело и я лечу туда,

Где примут за новую монету,

Где нет образов старинных,

Где можно просто быть собой.

*

Прошедшее, мои воспоминанья

Останьтесь здесь под сенью древ,

Где можно стать занудливым учёным

Или принять заумный вид буддиста.

*

Я улечу, летать охота, но не совсем,

Всегда я буду там, откуда можно

Возвратиться и вновь брести

По городу вдвоём с воспоминанием.

*

Я очень ценю тепло отношений, даже там,

Где казалось, что больше их нет, ведь вокруг

Процветает эпоха большой нелюбви

И порхают бабочки лжи по её лепесткам.

*

Я построю свой дом на воде,

Отутюжу сам брюки и море

Пройду как по суше, будь

Добр ко мне Посейдон.

*

Там я буду и счастлив, и честен,

С собой и с тобой, а здесь, и тогда,

Вынуждала меня быть лжецом,

Делала нервным мой шаг и другое.

*

Возможно, мы найдём примиренье,

Вернусь я (на первом корабле из списка)

Обратно другим и станет теплее,

С тобой и тебе.

*

Вернусь я обратно туда, где прошлого нет,

В новый мир с новым взглядом, иным.

Будет, как будто, всё так же, но внешне,

Внутри всё будет иначе — проще и лучше.

*

Но нынче, пó снегу, что выпал последнею ночью

В тоскливом моём октябре, уйду, чтобы однажды

Когда наш мир с горы клубком слетит,

Родиться вновь, под светом звезды, в ноябре…

В этот раз у меня есть практически идеальная иллюстрация к стихотворению. Кто-то когда-то на моём зеркале в ванной нарисовал смайлик. Прошли года, улыбка стёрлась, но квадратные глаза всё ещё иногда открываются, улыбаются и смотрят на мой мир.

 

P.S. Стихотворение решил использовать в тексте, который пишу (уже давно) и потому оно, стихотворение, содержит много прямых цитат и отсылок, как и в самом тексте.

Чистое небо над головой — как приятно! Лишь последние облачка обрамляют глубокую, слегка выцветшую к полудню синеву. Под головой рюкзак, для мягкости в него запихнута куртка. Рядом, в давно некошеной траве, лежит фляга с ароматным портвейном, предусмотрительно спрятанная в прохладу ещё влажной от утренней росы, травы. На груди лежит едва надкушенный багет и умопомрачительно пахнет.

На краю зрения в небо упирались четыре старые раскидистые ивы с округлой кроной. Ещё чуть ниже — шла серая лента бетонного забора, бесконечная лента с обрамлением из колючей проволоки. Не так давно Банев тут уже лежал — вот так же с вином и хлебом — и так же смотрел в небо, но как много (портвейн не слишком тёплый) всего изменилось!

Рядом с ним ещё лежала папка документов: ему удалось через дядю начальника Генштаба получить документы про этот объект за забором. Изначально тут был химический завод, производящий большой объём химикатов разного назначения, включая инсектициды и гербициды. Одиннадцать лет назад случилась авария, несколько человек погибло и большое количество токсических веществ попало в канализацию. После этого провели ряд проверок и завод закрыли, территорию закрыли. Именно тогда уже существующий забор усилили и развесили колючку.

Видимо какие-то из утекших в канализацию веществ были мутагенами, которые воздействовали на личинки комаров, всегда во множестве плавающих в тёплых и грязных водах туннелей, на муравьёв и других насекомых. По какой-то причине все выжившие стали увеличиваться в размерах и быстро, буквально за год, комары выросли до гигантских размеров и стали охотиться на собак и людей. Вскорости за ними подоспели тараканы, муравьи, мокрицы и чешуйницы. И город вступил в жестокую схватку… Как раз в тот год Анджей пришёл в полицию на только что появившуюся должность инспектора по насекомым.

В борьбе с гигантскими насекомыми не последнюю роль играли военные, которые ими интересовались в том числе с целью использовать как оружие, — они везде и во всём ищут оружие. Три года назад, когда научились бороться с новыми видами, зачистили от них большинство районов, военные получили территорию давно закрывшегося завода для биологических опытов на гигантских животных, в первую очередь на комарах, которые оказались самыми живучими и наиболее быстро передвигающимися. Да и чего скрывать — самыми опасными для человека.

Вот тут начиналась самая секретная часть документов, доставшихся Баневу. Секретная, но самая предсказуемая: военные учёные хотели улучшить породу комаров, сделать их ещё опаснее для человека, сделать их хоть сколько-нибудь обучаемыми, чтобы можно было ими управлять. Управляемые убийцы, умеющие бесшумно залезть в окно жертвы и высосать её досуха, никого не разбудив. Нет, конкретно этого они не планировали — само так получилось.

Выведение пород комаров шло быстро, отбор нужных признаков делался легко — разнообразие в больших кладках позволяло. Не спрашивайте меня, чем они кормили самок. Однако многочисленность подопытных комариков и некоторая безалаберность персонала, не умеющего работать с живыми организмами, привели к тому, что нескольким комарам удалось улететь. Действительно, нигде нет толковых инструкций по ведению полуразумных существ — только безумные фантазии о том, как нужно защищаться при работе с инопланетными формами жизни и разума.

Сколько точно комаров проникло всё в ту же злосчастную канализацию — никому не известно, но, судя по всему — немного, две-три особи, но этого оказалось достаточно. В документах говорится, что это были наиболее перспективные особи. Не удивительно — самые умные и сбежали, не дураки же. И вот тогда в доках началась полоса смертей от комаров, которых впоследствии назовут в честь Банева.

Они не успели сильно размножиться (ещё одно влияние разумности), так что дел натворили относительно немного. Судя по всему, особи сбежавшие от военных прожили немного, а в основном наделал дел их первый и единственный выводок. Если верить исследованиям военных, то эта группа комаров, — братья-сёстры, если так можно сказать, оказалась умнее всех предыдущих — селекция дала свои плоды уже на свободе. Хотя, зачатки общения, некоторый уровень языка учёные заметили ещё два-три поколения до этого.

Всё дальнейшее известно лишь косвенно и не имеет достаточного основания, больше похоже на миф, чем на реальность, но пока другого ничего не имеем. То ли разумность, то ли какие-то изменения в гормональном уровне, произошедшие в связи с увеличением размеров, но комары стали тяготеть к моногамности. Моногамность в свою очередь привела к охоте парами, что и наблюдал Банев при первой встрече с ними: самец помогал самке проникнуть в помещение и следил, чтобы питание кровью прошло гладко.

Не у всех были устойчивые пары и не все убийства проходили так гладко. Танек, который в то время был ещё безымянным комаром, хотя, может, у него и было имя — своё, комариное, так вот Танек, когда охотился в паре со своей самкой, видимо не очень любимой, убил её — она хотела выпить кровь ребёнка, а он пожалел человеческое дитя. Или просто воспользовался поводом, кто знает. После этого ему пришлось уйти от своих, но он крутился вокруг и наблюдал за ними, в надежде получить шанс вернуться.

В этот промежуток времени Банев совершил своё не слишком обдуманное погружение в жизнь канализации и устроил засаду в комнате, где бывали комары. Чем закончилось это приключение мы уже знаем — Танек, который был неподалёку, услышал выстрелы и вытащил раненого инспектора на поверхность. Прямо в руки военных.

Банев потянулся, разминая мышцы и отгоняя неприятные воспоминания, глотнул портвейна и, задумчиво жуя кусок багета, смотрел как выезжает машина из ворот охраняемой зоны.

Сколько у них ещё там тайн хранится за высокими заборами с колючей проволокой? Какие ещё убийцы будущего растут за этими мотками колючей проволоки? Убийцы как живые, так и нет — химическое, атомное и ещё чёрт-те какое оружие. Однако, надо отдать должное, что там не только убийцы появляются — тот же Танек, в котором человеческого больше, чем во многих людях.

Мне кажется показательным, думал Банев, замечательным, поучительным, что эта неожиданная человечность и спасла Танека: когда мы с ним были в логове, он нашёл предмет, детскую игрушку, который принадлежал его сестре. Сестре, в которую он был влюблён. Пока так и не понятно, почему моногамный союз он заключил с другой, но сох он всегда только по той. Именно эти воспоминания, эта находка, заставила его вернуться к своим и увести подругу как раз в тот момент, когда военные встретились лицом к лицу с комарами, которым некуда было отступать — тут росли их многочисленные дети.

Как Танек накормил свою избранницу — пока остаётся неизвестным, но, вроде бы, новых жертв не было найдено. Этот комар уже хорошо разобрался в человеческой кухне, в том — откуда и какие продукты берутся, так что он мог найти всё, что ему было нужно и без убийства. В любом случае, пока остальные комары и военные взаимно истребляли друг друга, Танек с подругой размножался. И так получилось, что они остались единственными выжившими гигантскими комарами, во всяком случае, своего подвида. Два имаго и одна свеженькая кладка, которая теперь развивается под пристальным, но неразрушающим вниманием учёных — как военных, так и гражданских. Им вот-вот дадут официальное название Taneka banevi — в честь основателя линии комаров и в честь профессионального борца с комарами, который спас этого важного представителя вымирающего вида.

Хэппи-энд, почти как в сказке, где любовь побеждает всё на свете и даже смерть. И, что характерно, эта любовь случается не у кого-нибудь, а у хороших людей. Чёрт, сложно не думать о Танеке, как о человеке. Ладно: хэппи-энд случился у хороших комаров — пусть будет так. А у людей? Кажется, я слышу приближающиеся шаги — шаги не комара, но человека!

— Кто это тут прохлаждается? — Спросила Катя и присела Анджею на живот. — Кто тут выпивает, закусывает и всё без меня?

— Я не выпиваю, а работаю, или подрабатываю, мыслителем, а тут ты со своими низменными пошлостями и потребностями!

— Ну-ну! Мыслитель, тоже мне. И что намыслил мой милый?

— Что портвейн значительно лучше держать в траве, чем на солнце. Вот попробуй.

Стоило Кате потянуться к фляге, как Анджей сделал резкое движение и сбросил её на траву. Совместный смех прокатился по траве, поднялся по забору и запутался в густой кроне четырёх ив. У людей тоже хэппи-энд, подумал Банев, борясь с Катей за багет.

22.07.2019

 

Обсуждения тут.

Утро застало Анджея Банева в том же положении, в каком мы его оставили в конце прошлой главы: откинувшегося в глубоком мягком кресле со стаканом в руке. Он не спал, лишь иногда закрывал глаза да и то для того, чтобы не видеть себя даже в искажённом отражении на стакане.

Глупая была затея с этим походом, как всегда, — погорячился. Чуть было не погиб из-за этой своей горячности и нетерпеливости. На волоске был — и ради чего? Славы, денег, счастья? Или просто ради удовлетворения своего любопытства, из-за азарта? Хватит об этом, нужно решить, что делать дальше, как использовать полученную информацию. Там этих куколок плавает… весь район могут высосать досуха.

А что собственно я знаю? Нашёл логово стаи комаров, в которой не менее шести особей, кстати, не знаю какого пола. Логово используется не очень давно, видимо с момента откладки яиц, пару месяцев как. Они куда-то ходили вечером всей толпой, интересно будут ли новые жертвы. Они организованно охотились или что? И где тот травмированный? Интересно жив ли он ещё, если да, то где его прячут.

Позвонить в участок и сдать это логово? Пусть всех ловят, ставят эксперименты, наблюдают как личинки превращаются в имаго… Как инспектор по насекомым, я так и должен сделать, но что-то внутри противится этому — слишком уж они разумны, слишком похожи на нас, чтобы устраивать такой бездумный геноцид. Или всё же позвонить…

Эти раздумья прервал телефонный звонок. Анджей чертыхнулся, посмотрел на экран мобильника и даже не удивился, что звонок от Минина. Надеюсь, не о комарах, подумал Банев и оказался прав: очнулся пострадавший и стоило к нему съездить.

— Но это же уже не наше расследование, его же отдали военным.

— Босс сказал, что расследование их, потому мы дальше им занимаемся, но под военным руководством. У них своих сыщиков мало, а есть ли знатоки комаров — вообще не факт.

— Должны быть, уверен, что это потенциальное оружие массового поражения они хорошо изучают. Заедешь за мной?

— А чего сам не приедешь?

— Выпил вчера вечером, не стоит сейчас садиться за руль.

— Окей, через двадцать минут буду.

Как раз успею принять душ и переодеться, решил Банев, скоро рассвет — Катя должна вернуться. Не уверен, что хочу сейчас с ней пересекаться.

— Ещё одна подопытная мышь…

— Почему?

— А ты посмотри, сколько датчиков, сколько врачей вьётся вокруг первого пациента, который не умер после такого укуса. Они бы с радостью его замучили до вскрытия, если бы этический комитет разрешил такие публикации.

— Да, пожалуй… пошли отвлечём их, пусть отдохнёт человек.

— С нашими вопросами — вряд ли отдохнёт.

…

Ничего интересного, как и предполагали, они не узнали: Павел был настолько пьян, что не помнил не то что, как на него напали, но даже то, где он был, что и с кем пил. Как попал на ту улицу он тоже не помнил. Когда ему всё рассказали, он рассмеялся, закашлялся и заявил, что именно выпивка его и спасла: в крови было столько алкоголя, что комару стало плохо и он не допив ушёл. Потом начал рассказывать что-то про русский лес — инспектора его не поняли и решили дать отдохнуть, вернули его врачам и медсёстрам.

— Ну что, по пивку? — Минин не выказывал никакого энтузиазма и дальше заниматься делом, которое заграбастали военные.

— Можно, хотя я бы заехал в отдел, вдруг военные чего отрыли.

— Окей, давай подброшу, но если у них ничего, то по пиву.

— Договорились, но недолго — у меня Катя сегодня дома.

Однако, их планам не удалось реализоваться: уже выходя они услышали сирену двух или трёх машин скорой помощи и прямо мимо них побежали медбратья с каталками.

— Кого это, интересно, привезли.

— Надо выяснить, может, по нашей части.

— Простите, — обратился Банев к одному из приехавших водителей скорой, который отошёл в сторону покурить, — я из полиции, скажите, кого вы привезли и откуда?

— Здрасьте. — Водитель одним глазом глянул в документ, показанный Баневым, затянулся и ответил. — Да военные какие-то, из канализации вытащили, — полицейские переглянулись. — Где точно не знаю, но везли из доков… а может и не из канализации — там этих типов не особенно-то любят. Троих, вродь, привезли, сильно покоцанных, у нас в машине без глаза был.

У Анджей перед глазами пролетела картинка, как гигантский комар хоботком выкалывает человеку глаз… бррр! Но что они там делали? Чёрт! Они же могли за мной следить и найти логово комаров! И так же глупо как я, туда сунуться! Чёрт!

— Дай ключи.

— Тебе же нельзя за руль.

— Дай ключи, я сказал! Такси возьмёшь.

…

Банев мчал с мигалкой не разбирая дороги и агрессивно обгоняя неторопливых водителей. Сколько у меня времени? Сколько у меня времени до того момента, как они запустят газ или ещё какую-нибудь отраву в коллектор и отомстят за своих? Или они уже поняли, что имеют дело с разумным противником и захотят его изучать? Нет, вряд ли, первая реакция человека, особенно человека ограниченного — агрессия, мщение. Как минимум трое в больнице, может быть есть и погибшие, кого-то военные могли забрать к себе — повод для ответной массовой агрессии отличный, оправданный, законный. Залить канализацию напалмом до самых люков, а потом уже разбираться кто прав, кто виноват. Зачем разбираться с проблемой, если её можно решить одним приказом, не требующим размышлений, запускающим привычные отлично смазанные шестерёнки. Надо успеть!

Куда нужно было ехать, легко было понять по концентрации военных. Машину окончательно остановили в паре кварталов от логова, перестали помогать и эмоциональные фразы, и удостоверение. Сейчас позвоню Кате, злобно думал Анджей, и попрошу её связаться с дядей, чтобы меня пропустили.

Привстав на подножку машины, он старался рассмотреть, что происходит впереди, но, кроме людей в бронежилетах, ничего не было видно. Какая-то толкотня, что-то готовится, волны активности пробегают из стороны в сторону. Ничего не понятно. Анджей и не заметил, как достал телефон и уже был готов нажать дозвон Кате. Нет, нельзя, остановил себя Банев, нельзя.

Относительную тишину разорвал гул голосов откуда-то справа. Люди подались назад и образовали неровный круг, в центре которого осталось два человека… Постойте-ка! Не человека! Это же два комара и один из них Танек! Нет! Банев забыв всё бросился к своему другу, напарнику, который уже дважды спасал ему жизнь. Грёбаную, никчёмную жизнь спасал за просто так — просто потому, что был человечнее многих людей.

Толпа уже ощерилась всеми возможными средствами убийства, когда Банев пробился через последний круг и выскочил на свободное пространство вокруг застывших на месте комаров. Он был уверен, что любое движение комаров вызвало бы кромешный ад — от них бы не осталось ни одного кусочка крупнее фасетки глаза.

Комары держались за руки и, казалось, не понимали, что происходит. Может быть, действительно не понимали. Танек был одет в свою обычную одежду (интересно он сбежал сам или его Катюша выпустила?), второй комар, более крупный, видимо самка, был тоже одет в пальто и какую-то непонятную шляпу с большими полями. Танек одной лапой держал комариху, а второй лапой, которая высовывалась из второго рукава, что-то держал. Когда Банев подошёл ближе, он понял, что это то же, что было у него в лапах (так и хотелось думать — в руках) вчера, когда они уходили отсюда, что-то, что он взял в логове комаров.

— Не стреляйте! — Закричал инспектор по насекомым, закрывая собой комаров, — не стреляйте! Они ни в чём не виноваты!

— Кто вы? Что вы тут делаете? — раздался командный голос из мегафона.

— Я — инспектор по насекомым Анджей Банев, я вёл дело гигантских комаров! Один из этих комаров спас мне жизнь! Не стреляйте!

— Спас жизнь? — В металлическом голосе военного послышалось удивление. Он наверное сам этому удивился.

— Да, даже дважды! Они разумные, понимают нашу, человеческую речь, умеют общаться между собой на своём языке! Вы не имеете права их убивать!

— Я имею право делать всё, что захочу… Откуда вы знаете, что они умеют разговаривать?

— Опустите оружие, и я расскажу!

…

Опоздал! Опоздал! Сволочи! Идиоты! Изверги! Анджей в кровь избил кулаки о железную стену комнаты для допросов. Опоздал! Всё произошло так, как он и ожидал: военные в слепом озлоблении залили в канализацию несколько тонн чего-то горючего, разъедающего, уничтожающего всё живое. Судя по всему, имаго комаров там уже не было — при первой стычке, когда пострадало полдюжины военных, все взрослые имаго были расстреляны из автоматического оружия. Но решили перестраховаться и продезинфицировали по полной. Ещё нельзя спуститься вниз, но вероятность, что погибли все личинки и куколки близка к 100%. Для надёждости продезинфицировали, чтобы не терять больше своих людей. Мало ли что. Вот после такого и снимают фантастические фильмы про первый контакт с инопланетным разумом, который проваливается по вине человеческой агрессии.

Хорошо хоть Танек жив. Только что он тут делал? Почему ушёл из дома? Воспоминания? Что-то он там нашёл, в этом логове, что-то очень важное для него, любимое. Дали бы мне с ним пообщаться, надеюсь, с ним всё в порядке. Покормили ли его? Или Катю бы к нему пустили — она хорошо научилась с ним ладить. Что они там с ним делают? Не замучили бы…

 

Обсуждения тут.

Не до смерти укушенный Павел Кузнецов всё никак не приходил в себя, видимо, повлияли вещества, которые комар впрыскивает перед тем, как начать высасывать кровь. Это был первый случай, когда человек не умер после укуса, потому врачи не знали, что делать с таким диагнозом. Эта отсрочка дала возможность Баневу воплотить в жизнь свою идею.

Туман как будто специально скрыл город в своей мутной утробе, влажной простынёй обернул каждого жителя, приоткрыв окно для всех тех психических отклонений, что прячутся внутри. Казалось, что город притих, успокоился в тёплой паутине тумана, но это было не так: он исторгал звуков не меньше, чем раньше, но все события стали локальнее, изолированнее, город развалился на множество невнятно бормочущих тел, закутанных в мокрые простыни, тел шевелящихся и создающих свои собственные безумия. Завтра, когда туман уйдёт, у нас будет много работы, подумал Банев, идя отуманенным по улице, сейчас, когда все окна залеплены плотным туманом, тут внизу можно творить что угодно. Влажный воздух и окукленность на руку гигантским комарам, Taneka banevi, наилучшая атмосфера для их кровавых матримониальных планов.

Один из них, самый… ручной? домашний? или лучше сказать — человечный?.. самый человекоподобный комар сейчас шёл в двух шагах позади Банева. Он не видел человека, но слышал его приглушённые туманом шаги и слегка чувствовал шлейф пота и углекислого газа. Его маскарад в вечернем сумраке совершенно скрывал его излишнюю угловатость, его негуманоидную походку. Правда его знаменитый шарф сильно намокал от тумана и становился тяжёлым.

…

В закоулке, где комар не успел убить человека, было ещё пустыннее, чем обычно. Или так казалось из-за изолирующих свойств тумана. Может быть, где-то там в молочно-белом углу затаилась большая самка и уже точит свой хоботок? Надо гнать прочь эти дурацкие мысли. И спускаться в канализацию — там не должно быть тумана, там можно включить мощный фонарь и нормально всё видеть. Танек, наверное, тоже в тумане ходит как слепой. Или как простуженный с заложенным носом — у них же обонятельная информация играет большую роль. Сложно представить, что у него творится в голове.

— Сможешь залезть в люк? — Банев по привычке говорил с комаром как с человеком и ждал от него устного ответа. Конечно, не дождался.

Обернувшись инспектор увидел, что Танек уже сбросил всю одежду и разминает затёкшие под пальто лапы.

— Ну да, конечно, — про себя пробормотал Банев, — маскарад больше не нужен, только сковывать будет. Залезай первым, — он махнул рукой: не факт, что комар понял его слова.

В туннеле было гулко и мокро, но хоть не было тумана, который попытался залезть вслед за Анджеем, но быстро остановился, запустил лишь одно щупальце в люк.

— Танек, — звук голоса создал неприятное эхо. — Ты чувствуешь запах крови или другого комара?

Танек сначала сделал несколько непонятных движений, жестов лапами, а потом отчётливо кивнул головой — как учила Катерина. Надеюсь, мы поняли друг друга. Комар опустился на все лапы, потерял всякую антропоморфность и отправился по следу. След шёл как-то не прямо, Банев вспомнил об оторванной люком лапе. Комар один был, что ли, или просто его след из-за раны чувствуется лучше всего? Фантазия подкинула картинку шатающегося комара, у которого из раны капает алая кровь. Мда, ерунда какая, нужно сосредоточиться на действительности.

Двигалась наша необычная парочка почти по прямой, все отходящие в стороны тёмные проёмы не вызывали интереса у Танека и он упорно шёл вперёд. Благодаря этому Банев ещё немного ориентировался в пространстве и понимал, что они движутся в сторону 4-го Верхнего и военной территории, где он уже когда-то был. В сторону той злополучной комнаты…

Прошло не меньше часа перед тем как диптерная ищейка, крылатый следопыт, остановился и стал изучать стены на перекрёстке двух туннелей. Анджей вспомнил карту и предположил, что они должны быть уже совсем близко к военной территории, но сказать точно, где они находились, он не мог. Танек начал петлять, уводить во всё более маленькие туннели, иногда попадались просто кирпичные коридоры — похоже, раньше тут ходили люди, но очень давно, все помещения выглядели заброшенными, хотя воздух не был затхлым и иногда чувствовался ветерок.. Однако Танек что-то чуял и уверенно вёл Банева куда-то вперёд… а потом направо, налево и снова направо. И вывел.

Большое круглое помещение, большой объём — верхняя часть была уже над уровнем земли, сплошной бетон и лишь небольшой люк наверху, куда вела лестница из металлических скоб. Тут явно жили и довольно давно. И тут жил явно не один комар… целая группа, может быть выводок.

Пока комар изучал какие-то вещи разбросанные на полу, Банев пошёл вдоль стены изучая какие ещё есть подходы к этому помещению. Никаких дверей, кроме того проёма, через который они пришли, или арок не наблюдалось, но обнаружились проёмы в полу. Для передвижения они не годились — вода в них стояла почти вровень с полом. Проводя фонарём Анджей вдруг заметил какую-то тень под водой. Он остановился, приблизил фонарь и присмотрелся. Матерь божья…

В толще на удивление прозрачной воды, плавали куколки гигантского комара. Куколки, как и личинки, живут в воде, это, можно сказать, последняя стадия куколки перед выходом во взрослую стадию — имаго. Обычно стадия куколки длится пару дней, в зависимости от температуры и прочих условий. Сколько развивались куколки гигантского комара не было известно, но явно не менее недели.

Сколько их было Банев не мог сосчитать, десятка два или больше. Ещё мелькали быстрые личинки, тоже много. Инспектор по насекомым никогда не видел вот так просто такое количество живых личинок и куколок гигантского комара. Его аж передёрнуло от того, что он представил как они будут по одному вылезать из воды через проём, собираться группами на бетонном полу и сушить крылья.

— Нам нужно отсюда выбираться, Танек. И побыстрее. — Даже эхо не смогло сгладить эмоции в громком голосе Банева.

Танек подошёл, посмотрел в воду без всякого фонаря, тронул её лапой, посмотрел на Банева и кивнул. Затем ещё раз кивнул и указал на люк в потолке.

— Да, ты прав.

С самого начала Банев планировал уйти по земле. Дело в том, что, по его расчётам, комаров в этот момент не должно быть «дома», так что можно спокойно прийти и уйти, но уходить лучше поверху, так как там не будет возвращающихся комаров и потому, что можно точнее определить место. Правда он думал, что будут выходы удобнее, — что поделать.

К счастью, скобы оказались ещё крепкими, мало проржавевшими, а люк открылся легко — свобода! Над головой раскинулось смутно-звёздное небо, туман почти разошёлся, похолодало. Пока Анджей карабкался по лестнице, Танек ждал внизу, продолжая изучать валяющиеся на полу вещи. Убрав люк, инспектор крикнул комару и тот практически взлетел, лишь слегка касаясь лестницы.

Банев не узнал район, где они оказались, какие-то склады или промышленные постройки. Людей — никого, но догадаться куда нужно идти можно. Анджей надеялся быстро выйти в цивилизованный мир и поймать машины — хотелось домой к теплу и стакану с виски со льдом. Лучше к трём порциям.

Одежды для комара не была, но Банев рассчитывал спрятать его где-нибудь до утра, а потом принести ему одежду. Идти в таком виде до дому было слишком рискованно.

Они отошли от люка уже метров двести, когда инспектор услышал какой-то очень высокий писк откуда-то сзади. Танек шёл быстрым шагом впереди и ни на что не обращал внимания —  увлечённно рассматривал и обнюхивал чего-то, что он забрал из убежища комаров. Отвлёкся он только тогда, когда было уже поздно: вскинул голову, повёл усиками, издал тоненький писк и резко обернулся.

Их преследовало три гигантских комара. Они размахивали крыльями и быстро перебирали лапами по асфальту, расстояние быстро сокращалось. Инспектор решил было бежать, но тут из-за контейнеров справа вылетели ещё три комара. Ловушка, мелькнуло у Банева в голове.

Бежать было некуда, оружия Анджей не взял — слишком тяжело и слишком бессмысленно. Против шестерых комаров тут понадобился бы автомат с подствольным гранатометом. Танек замер рядом с Баневым, а атакующие комары тем временем приближались и окружали. Что делать? Уже ничего не сделать, расчёт оказался неверным: комары почему-то решили возвращаться к логову по земле, а не туннелями. За ошибки надо платить.

Тут неожиданно Танек раскинул лапы в стороны, поднял крылья и начал издавать какие-то звуки, очень высокие, едва уловимые человеческим ухом. Несмотря на окружающую ситуацию, у Банева мелькнула мысль: вот как они разговаривают, можно записать их речь и попытаться расшифровать, надо лишь выжить, чтобы рассказать об этом другим. Всего лишь выжить, какая мелочь.

Донёсся ответный писк со стороны комаров, которые догоняли. Они тоже замахали лапами и расправили крылья. Интересно, чем они издают звук? Видимо жужжальцами, которые нужны не только для полёта, но и для писка. Похоже, тут работает именно этот механизм.

На раздумья не было много времени, общение длилось буквально две минуты. Комары, которые блокировали их спереди, разомкнули строй и встали около стен. Казалось, что делали они это как-то нехотя, против своей воли. Несмотря на это, путь был свободен и Танек с силой потащил Банева вперёд, прочь от замерших, как перед броском на жертву, комаров.

…

Дома, как следует накормив Танека, Анджей налил себе виски — безо всякого льда. Путь по ночному городу после сильного тумана оказался совершенно безопасным, лишь трижды им приходилось прятаться от проезжающей машины. Но выпить всё равно хотелось. Катя была на ночном дежурстве, так что можно расслабиться, выпить и подумать о том, что же делать дальше.

 

Обсуждения тут.

Сидя за второй чашечкой кофе с коньяком Банев расслабился, вытянул ноги и вспоминал, как он сидел в баре с Власовым и Мининым и отмечал своё выздоровление. Было выпито уже по три кружки пива и разговор завертелся вокруг привычных дел:

— Откуда взялись огромные комары?

— Так может военные с того секретного объекта их и вывели? Это в их духе: создать мощное оружие и потерять над ним контроль. Улетело несколько комаров, поели собак и бомжей, размножились — вот тебе и пожалуйста.

— Да, неее… Военные тут появились недавно, — протянул Банев, допивая очередную кружку, — всего три года как обосновались, я нашёл об этом отчёт в муниципалитете.

— А что до них было?

— Кто же это знает! Два года как минимум до этого пустырь был, ничего не было, а более старых бумаг нет, хотя что-то должно быть — даже забор этот чёртов старше, чем три года. Вообще бумаг старше пяти лет об организациях в этом районе не сохранилось.

— Плохо… ладно с появлением гигантских комаров, но вот этот новый подвид, слишком умный, чтоб их, он-то точно творение военных, не зря же появился около их засекреченного «завода».

— Возможно, в принципе, опять же, похоже на них: есть потенциально опасные для человека существа, они их дорабатывают, чтобы стали совсем опасными. Представьте, что они возьмут пару кладок и завезут туда, где с ними ещё не сталкивались, в Среднюю Азию, например. Вот они там шороха наделают!

— Да…

— Подождите, — вмешался более молчаливый Власов. — Про то, что там было, на месте нынешней секретной базы. Анджей, попробуй найти новости об этом районе, сведения об авариях, поставках, энергопотреблении, вывозе мусора — должны где-то быть эти сведения, их долго хранят. Конечно это косвенные данные, но вдруг по ним удастся узнать про то, что тут было раньше?

— А это идея! Ты — мозг, братан! — Воскликнул прилично охмелевший Минин.

— Хм, пожалуй в этом что-то есть, попробую поискать, спасибо за мысль. Официант, ещё по кружке повторите!

…

Кофе закончилось и пора было возвращаться домой. Катя ещё на работе, так что есть возможность поговорить, если это можно назвать разговором, с Танеком без свидетелей. Пора поднять свою задницу и заняться делом, благо гром отгрохотал и сейчас уже солнце пытается вылезти из побелевших туч.

За размышлениями о том, как добиться от Танека того, что ему нужно, Анджей не заметил как дошёл до таунхауса, который они с Катериной недавно начали снимать. Небольшая трёхэтажная квартирка с отдельным входом и миницветником — то, что им нужно было. Банев чувствовал себя в новом доме очень уютно, особенно по утрам, когда варил кофе в турке на небольшой плитке в кабинете на третьем этаже и пил его в большом кресле перед широким окном. А если ещё и при этом открыть окно и слышать как Катя в кухне на первом этаже готовит очередной пирог с вишней — просто идиллия.

Сегодня идиллии не было. Повесив ещё влажный плащ, Банев заметил что дверь в гостиную приоткрыта, не характерно открыта, они с Катей так никогда не оставляли дверь — обычно она была открыта до конца и Анджей не помнил, чтобы они когда-то её закрывали. Стараясь не шуметь он подошёл к двери с пистолетом в руке, уже собирался её открыть, когда услышал голос:

— Вам не нужен пистолет, я пришёл с миром, не собираюсь причинять вам вреда. — Опять холодный безэмоциональный голос, подумал Банев, убирая пистолет в кобуру.

В кресле напротив двери сидел человек, не снявший пальто и шляпу. Благодаря ноге закинутой на ногу можно было заметить, что и ноги на входе он не вытирал. Сам внешний вид, эта лёгкая неаккуратность в одежде, вызванная не желанием создать образ, а именно пренебрежением обычаями и правилами поведения, вызвал неприязнь. Ну и догадка о работе человека, не говоря уже о цели визита, не добавляли приязни. У визитёра на коленях лежало ружьё — хороший аргумент, что он явился с миром.

Он не предложил Баневу сесть и тот прислонился к косяку, судорожно размышляя о том, видел ли гость Танека, который должен сидеть в подвале, и не комар ли является причиной его появления.

— Понимаю, что просить вас представиться не имеет смысла, но о цели вашего посещения я могу узнать?

— Да, у нас… у меня есть к вам просьба: не суйтесь туда, куда не следует. Ничего хорошего это вам не принесёт.

— Куда не следует? Как мне узнать, что куда-то не следует?

— Инспектор по насекомым Анджей Банев, вы же умный человек, тем более вам сегодня один раз уже сказали, куда не следует соваться, зачем вы пытаетесь вытянуть из меня что-то ещё.

— Раз вы сами говорите, что я умный, то должны понимать, что мне хочется знать куда ещё не нужно лезть.

— Если что, вам ещё подскажут, спокойно подскажут, если вы не будете лезть на рожон и биться головой в запертую дверь. Надеюсь, вам всё ясно?

— Да, спасибо, всё уяснил. — Незваный гость начал вставать. — Простите, я забыл, как вы представились?

— Слабая уловка, — мужчина даже не улыбнулся, — не предпринимайте никаких глупостей, в следующий раз ваши высокие связи не помогут… или просто не успеют помочь.

…

Анджей не мог дождаться, когда гость выйдет из дома и сядет в машину с тонированными стёклами, ждавшую его напротив дома. Лишь когда автомобиль скрылся за перекрёстком, Банев побежал в подвал.

— Слава богу! — С облегчение выдохнул Анджей, когда увидел спокойно сидящего Танека. — Значит военные про тебя не знают, хоть что-то радует… но они наверняка следят за мной и за домом, может быть и за Катюшей… значит нужно быть осторожнее и нельзя откладывать затеянное надолго — время играет против нас.

Танек с непониманием посмотрел на Банева и протянул руку в дружеском жесте.

— Всё хорошо, Танек, — человек сделал ответный дружеский жест гигантскому комару, который не очень понимал речь. — Ты молодец, что прятался тут, не вышел наверх. Ты чувствовал постороннего, я уверен, чувствовал, что это чужой и потому прятался. Молодец. — Анджей старался интонациями, которые вроде бы улавливал Танек, передать смысл. Да, я вижу, у тебя еда закончилась, сейчас сходим и возьмём ещё, только нужно кое-что обсудить сначала, пока Катя не пришла. У нас есть небольшое дело, которое нужно сделать, завершить начатое. Снова спуститься вниз, под землю. Ты же не боишься? Нет, ты не боишься — это я боюсь, а не ты… Да и тебе бояться там нечего, наверное…

…

Солнце закатным светом освещало чистый и ещё блестящий город, когда Катя добралась до дома, где было уже тепло и уютно, не осталось даже запаха от визита незваного гостя. Беседа Анджея с Танеком тоже завершилась, хотя сложно однозначно сказать чем именно: всё-таки комар и человек слишком различны и найти общий язык, в переносном смысле, общее видение ситуации и решения проблемы, весьма сложно, во всяком случае, Танек не выразил протеста против самой идеи и того, что нужно держать её в тайне от Катерины. Был готов горячий чай с ароматными травами и небольшой долькой лимона, разогрет ужин с рыбным пирогом и рахат-лукумом. Совсем о делах промолчать не удалось — Анджею вспомнились слова о его высоких связях.

— Катюша, помнишь, когда я был в больнице, ты ко мне приходила, хотя у палаты была охрана.

— Помню, конечно, милый. — Баневу показалась, что она слегка напряглась. — А что?

— Я тогда не обратил внимание, не до того было, но почему тебя пустили сразу же, когда ещё даже полицию не хотели пускать? Коллеги сказали, что ты, вроде бы, звонила кому-то.

— Ну да… я не люблю это афишировать, особенно на работе, чтобы всяких слухов не было, что типа устроилась по блату или ещё что-то… да и редко общаюсь с дядей, потому и поводов вспомнить нет.

— С дядей?

— Да, мой родной дядя, брат моего отца — заместитель начальника Генштаба.

 

Обсуждения тут.